– Не могу. Хмельницкий в Бар письмо писал, чтобы я возвращался, да и Кривонос велел. Ляхи против нас идут с пребольшою силой, стало быть, и нам надо держаться вместе.
– А когда воротишься?
– Не знаю. Великая будет битва, какой еще не бывало. Либо нам карачун, либо ляхам. Побьют они нас, схоронюсь здесь, а мы их – вернусь за своей зозулей и повезу в Киев.
– А коли погибнешь?
– На то ты и в о р о ж и х а, чтобы мне наперед знать.
– А коли погибнешь?
– Р а з м а т и р о д и л а!
– Ба! А что мне тогда с девкою делать? Шею ей свернуть, что ли?
– Только тронь – к волам прикажу привязать да на кол.
Атаман угрюмо задумался.
– Ежели я погибну, скажи ей, чтоб меня п р о с т и л а.
– Эх, н е в д я ч н а твоя полячка: за такую любовь и не любит. Я б на ее месте кобениться не стала, ха!
Говоря так, Горпына дважды ткнула атамана кулаком в бок и ощерила в усмешке зубы.
– Поди к черту! – отмахнулся казак.
– Ну, ну! Знаю, не про меня ты.
Богун засмотрелся на клокочущую под колесом воду, будто сам хотел прочитать свою судьбу в пене.
– Горпына! – сказал он немного погодя.
– Чего?
– Станет она обо мне тужить, как я поеду?
– Коль не хочешь по-казацки ее приневолить, может, оно и лучше, что поедешь.
– Н е х о ч у, н е м о ж у, н е с м i ю! Она руки на себя наложит, знаю.
– Может, и впрямь лучше уехать. Она, пока ты здесь, знать тебя не желает, а посидит месяц-другой со мной да с Черемисом – куда как мил станешь.
– Будь она здорова, я бы знал, что делать. Привел бы попа из Рашкова да велел обвенчать нас, но теперь, боюсь, она со страху отдаст Богу душу. Сама видала.
– Вот заладил! На кой ляд тебе поп да венчанье? Нет, худой ты казак! Мне здесь ни попа, ни ксендза не нужно. В Рашкове добруджские татары стоят, еще навлечешь на нашу голову басурман, а придут – только ты свою княжну и видел. И что тебе взбрело на ум? Езжай себе и возвращайся.
– Ты лучше в воду гляди и говори, чего видишь. Правду говори, не обманывай, даже если не жилец я.
Горпына подошла к мельничному желобу и подняла перекрывающую водоспуск заставку; тотчас резвый поток побежал по желобу вдвое скорее, и колесо стало поворачиваться живей, пока не скрылось совершенно за водяной пылью; густая пена под колесом так и закипела.
Ведьма уставила черные свои глазищи в эту кипень и, схватившись за косы над ушами, принялась выкликать:
– Уху! Уху! Покажись! В колесе дубовом, в пене белой, в тумане ясном, злой ли, добрый ли, покажися!
Богун подошел поближе и сел с нею рядом. На лице его страх мешался с неудержимым любопытством.
– Вижу! – крикнула ведьма.
– Что видишь?
– Смерть брата. Два вола Донца на кол тащат.
– Черт с ним, с твоим братом! – пробормотал Богун, которому не терпелось узнать совсем другое.
С минуту слышен был только грохот бешено вертящегося колеса.
– Синяя у моего брата головушка, с и н е н ь к а, вороны его клюют! – сказала ведьма.
– Еще что видишь?
– Ничего… Ой, какой синий! Уху! Уху! В колесе дубовом, в пене белой, в тумане ясном, покажися… Вижу.
– Что?
– Битва! Ляхи бегут от казаков.
– А я за ними?
– И тебя вижу. Ты с маленьким рыцарем схватился. Эгей! Берегись маленького рыцаря.
– А княжна?
– Нету ее. А вон снова ты, а рядом тот, что тебя обманет лукаво. Друг твой неверный.
Богун то на пенные разводы глядел, то Горпыну пожирал глазами и напрягался мыслью, чтобы ворожбе поспособить.
– Какой друг?
– Не вижу. Не разберу даже, молодой или старый.
– Старый! Вестимо старый!
– Может, и старый.
– Тогда я знаю, кто это. Он меня уже раз предал. Старый шляхтич, борода седая и на глазу бельмо. Чтоб ему сдохнуть! Только он мне не друг вовсе!
– Подстерегает тебя – опять показался. Погоди! Вот и княжна! Вона! В рутовом венке, в белом платье, а над нею ястреб.
– Это я.
– Может, и ты. Ястреб… Али сокол? Ястреб!
– Я это.
– Погоди. Ничего не видать больше… В колесе дубовом, в пене белой… Ого! Много войска, много казаков, ой, много, как деревьев в лесу, как в степи бодяка, а ты надо всеми, три бунчука перед тобою несут.
– А княжна при мне?
– Нету ее, ты в военном стане.
Снова наступило молчанье. От грохота колеса вся мельница содрогалась.
– Эка, крови-то сколько, крови! Трупов не счесть, волки над ними, вороны! Мор пришел страшный! Куда ни глянь, одни трупы! Трупы и трупы, ничего не видать, все кровью залито.
Внезапно порыв ветра смахнул туман с колеса, и тут же на пригорке над мельницей появился с вязанкою дров на плечах уродище Черемис.
– Черемис, опусти заставку! – крикнула девка.
И, сказавши так, пошла умыть лицо и руки, а карлик меж тем усмирил воду.
Богун сидел задумавшись. Очнулся только, когда подошла Горпына.
– Больше ничего не видала? – спросил он ее.
– Что показалось, то показалось, дальше и глядеть не надо.
– А не врешь?
– Головой брата клянусь, правду сказала. На кол Донца посадят – за ноги привяжут к волам и потащат. Эх, жаль мне тебя, братец. Да не одному ему написана смерть-то! Экая показалась тьма трупов! Отродясь не видела столько! Быть великой войне на свете.
– А у нее, говоришь, ястреб над головою?
– Ну.
– И сама в венке была?
– В веночке и в белом платье.
