Ночь уже подходила к концу, и восточная сторона небосвода озарилась первыми проблесками дня; в предрассветном неярком свете Заглоба разглядел майдан, сплошь забитый лошадями, перед хатой долгие неровные ряды спящих казаков, далее колодезный журавль и колоду, в которой поблескивала вода, а подле еще один ряд спящих людей и десятка полтора казаков, прохаживающихся с саблями наголо вдоль этого ряда.
– Это ж мои люди связанные лежат, – пробормотал шляхтич. – Ой! – добавил он минутою позже. – Кабы мои, а то ведь княжьи!.. Хорош предводитель, ничего не скажешь! Завез к черту в зубы… Стыдно будет им в глаза смотреть, если, конечно, Господь возвратит свободу. А все из-за чего? Из-за выпивки и амуров. Какое мне было дело, что у мужиков свадьба? Не пристало старой кобыле хвостом вертеть! Больше в рот не возьму этого вероломца-меду, что не в голову – в ноги шибает. Все зло на земле от пьянства: когда б на нас трезвых напали, я бы, ей-ей, викторию одержал и Богуна в хлеву запер.
Тут взор Заглобы снова упал на хату, в которой почивал атаман, и задержался на двери.
– Спи, спи, злодей, – пробормотал он. – Авось увидишь во сне, как тебя черти в аду лущат, чего, впрочем, и так не избегнешь. Решил из моей шкуры решето сделать? Что ж, попробуй! Залазь ко мне наверх, а там поглядим: может, еще я твою продырявлю, да так, что и собакам обувки не выкроишь. Только б мне вырваться отсюда! Только бы вырваться! Но как?
Задача и в самом деле представлялась невыполнимой. Майдан был забит людьми и конями; даже если бы Заглоба сумел выбраться из хлева, даже если б, соскользнув с крыши, вспрыгнул на одну из тех лошадей, что стояли возле самого хлева, ему бы не удалось даже ворот достигнуть, а уж тем паче ускакать за ворота!
И, однако ж, ему казалось, что главное сделано: он был свободен, вооружен и под стрехою чувствовал себя, как в твердыне.
«Какого черта! – думал он. – Неужто я затем из пут освободился, чтоб повеситься на тех же веревках?»
И снова в голову ему полезли всяческие хитрости, но в таком множестве, что разобраться в них никакой возможности не было.
Между тем на дворе заметно серело. Поредела тень, укрывавшая соседние с хатой постройки, крыша как бы серебром покрылась. Уже Заглоба легко мог различить отдельные группы на майдане, уже разглядел красные мундиры своих солдат, лежащих возле колодца, и бараньи тулупы, под которыми спали перед хатой казаки.
Вдруг один из спящих поднялся и не спеша прошелся по майдану, в иных местах ненадолго останавливаясь, поговорил о чем-то с казаками, стерегущими пленных, а потом направился к хлеву. Заглоба сперва решил, что это Богун, так как заметил, что дозорные с ним разговаривали, как подчиненные с командиром.
– Эх, – пробормотал он, – ружьецо бы сюда! Ты б у меня закувыркался.
В эту минуту человек поднял голову, и на лицо его упал бледный отблеск утренней зари: то был не Богун, а сотник Голодый, которого Заглоба тотчас узнал, ибо помнил прекрасно по тем еще временам, когда в Чигирине водил с Богуном дружбу.
– Эй, хлопцы! – сказал Голодый. – Вы, часом, не спите?
– Нет, б а т ь к у, хоть и берет охота. Пора б нас сменить.
– Сейчас сменят. А вражий сын не убег?
– Ой-ой! Разве что душа из него убежала – даже и не пошевельнется.
– О, это стреляный воробей. А ну-ка, гляньте, как он там, такой и сквозь землю горазд провалиться.
– Сейчас глянем! – ответили несколько казаков, направляясь к дверям хлева.
– И сена с чердака струсите – лошадей обтереть! На заре выступаем.
– Хорошо, б а т ь к у!
Заглоба, мгновенно покинув свой пост у дыры в крыше, подполз к отверстию в настиле. В ту же секунду услышал стук деревянного засова и похрустывание соломы под ногами казаков. Сердце его бешено колотилось; крепко сжав рукоять сабли, он заново поклялся в душе, что скорее позволит спалить себя вместе с хлевом или изрубить в куски, нежели отдастся живьем. Он полагал, что казаки немедля подымут крик, однако ошибся. Несколько времени слышно было, как они бродят по хлеву, потом шаги убыстрились, и наконец один промолвил:
– Что за черт? Не могу нашарить! Мы ж его бросили в этот угол.
– Оборотень он, что ли? Высеки-ка огня, Василь, темно, как в колодце.
На минуту все смолкло. Василь, верно, искал трут и огниво; потом другой казак принялся потихоньку окликать:
– Отзовись, пан шляхтич!
– Как бы не так! – буркнул Заглоба.
Но вот железо чиркнуло о кремень, посыпался сноп искр, осветив на мгновение темное нутро хлева и казачьи головы в смушковых шапках, после чего мрак еще больше сгустился.
– Нету! Нету! – закричали возбужденные голоса.
Один из казаков бросился к двери.
– Б а т ь к у Голодый! Б а т ь к у Голодый!
– Чего там? – спросил, показываясь в дверях, сотник.
– Нету ляха!
– Как это нету?
– Сквозь землю провалился! Нигде нет. О, Г о с п о д и п о м и л у й! Мы и огонь высекали – нету!
– Не может быть. Ох, и задаст вам атаман! Удрал он, что ли? Проспали?
– Не, б а т ь к у, мы не спали. Из хлева он мимо никак не мог прокрасться.
– Тихо! Не будить атамана!.. Коли не ушел, тут быть должен. Вы везде искали?
– Везде.
– А на сеновале?
