Свистнули сабли, и острие звякнуло об острие. Поле боя в одно мгновенье расширилось: Богун наступал столь неудержимо, что Володы„вский отскочил на несколько шагов и секундантам тоже пришлось, попятившись, расступиться. Сабля Богуна мелькала в воздухе с быстротою молнии — испуганные взоры присутствующих не успевали за нею следить, им казалось, вкруг пана Михала сомкнулось кольцо сверкающих зигзагов, грозя его испепелить, и лишь господь властен вырвать маленького рыцаря из этого огненного круга. Отзвуки ударов слились в протяжный свист, воздух, взвихрясь, хлестал по лицам. Ярость атамана с каждой секундой возрастала; в исступлении обрушился он на противника подобно урагану — Володы„вский только отступал и защищался. Правая его рука, выставленная вперед, была почти неподвижна, только кисть без устали описывала малые, но быстрые, как мысль, полукруги, отражая бешеные Богуновы удары; клинку подставляя клинок, уставя очи в очи атамана, Володы„вский в ореоле змеящихся вокруг него молний казался спокойным, лишь на щеках его проступили красные пятна.
Заглоба, зажмурясь, прислушивался: удар, снова удар, свист, скрежет.
«Еще защищается!» — подумал он.
— Еще защищается! — шептали Селицкие и Харламп.
— Сейчас его к песку припрет, — тихо добавил Кушель.
Заглоба приоткрыл глаза и глянул.
Володы„вский почти касался песчаной гряды спиною, но, видно, не был пока еще ранен, только румянец на лице стал ярче и лоб усыпали капельки пота.
Сердце Заглобы забилось надеждой.
«А ведь и пан Михал у нас великий искусник, — подумал он, — да и этот когда-нибудь устанет».
И действительно, лицо Богуна покрыла бледность, пот оросил и его чело, но сопротивление только разжигало неистовство атамана: белые клыки блеснули из-под усов, из груди вырывалось звериное рычанье.
Володы„вский глаз с него не спускал и продолжал защищаться.
Почувствовав вдруг за собой песчаную стену, он будто исполнился новой силы. Наблюдающим поединок казалось — маленький рыцарь сейчас упадет, а он меж тем нагнулся, сжался в комок, присел и, точно камень, всем телом ударил в грудь атамана.
— Атакует! — закричал Заглоба.
— Атакует! — повторили за ним остальные.
Так оно и было на самом деле: теперь казак отступал, а Володы„вский, изведавши силу противника, напирал на него столь стремительно, что у секундантов дух захватило: видно, начал разогреваться — маленькие глазки метали искры, он то приседал, то подскакивал, меняя позицию в мгновение ока, кружа возле казака и вынуждая того волчком вертеться на месте.
— Ай да мастер! — закричал Заглоба.
— Смерть тебе! — прохрипел вдруг Богун.
— Смерть тебе! — как эхо ответил Володы„вский.
Внезапно казак приемом, лишь искуснейшим фехтовальщикам известным, перекинул саблю из правой руки в левую и слева нанес удар столь сокрушительный, что противник его, как подкошенный, грянулся наземь.
— О господи! — крикнул Заглоба.
Но пан Михал упал намеренно, отчего Богунова сабля только свистнула в воздухе, маленький же рыцарь вскочил, точно дикий кот, и со страшной силой рассек саблей незащищенную грудь казака.
Богун пошатнулся, шагнул вперед и, сделав последнее усилье, нанес последний удар. Володы„вский отбил его без труда и еще дважды ударил по склонившейся голове — сабля выскользнула из ослабевших Богуновых рук, он повалился лицом в песок, обагряя его кровью, растекшейся широкой лужей.
Ельяшенко, присутствовавший при поединке, бросился к телу своего атамана.
Секунданты несколько времени не могли вымолвить ни слова, пан Михал тоже молчал, только дышал тяжело, опершись обеими руками на саблю.
Заглоба первый нарушил молчанье.
— Поди ж сюда, дай обниму тебя, пан Михал! — растроганно проговорил он.
Все обступили маленького героя.
— Ну, и мастак ты, сударь, разрази тебя гром! — наперебой восклицали Селицкие.
— В тихом омуте, гляжу, черти водятся! — промолвил Харламп. — Я готов с вашей милостью драться, чтоб не говорили: Харламп струсил, — и даже если ты меня так же искромсаешь, все равно прими мои поздравления!
— Да бросьте вы бога ради, вам и драться-то не из-за чего на самом деле, — сказал Заглоба.
— Никак невозможно, — отвечал ротмистр, — тут затронута моя репутация, а я за нее жизни не пожалею.
— Не нужна мне твоя жизнь, любезный сударь, оставим лучше намеренья наши, — молвил Володы„вский. — По правде сказать, я и не думал тебе заступать дорогу. На этой дорожке ты повстречаешь кое-кого другого — вот тогда держись, а я тебе не помеха.
— Как так?
— Слово чести.
— Помиритесь, друзья, — взывали Селицкие и Кушель.
— Ладно, будь по-вашему, — сказал Харламп, раскрывая объятья.
Володы„вский упал в объятья ротмистра, и бывшие недруги звучно расцеловались, аж эхо прокатилось по песчаным холмам; при этом Харламп приговаривал:
— Ох, чтоб тебя, ваша милость! Каково этакую громадину отделал! А ведь и он саблей владел недурно.
— Вот уж не думал, что он такой фехтовальщик! И где только выучился, интересно?
