— Славу Богу! — произнес глубоко растроганный рыцарь. — Дайте же мне вашу руку; от души благодарю вас, — и обратившись к казакам, спросил их вдруг
— Много ли у нас Пленных?
— Семнадцать, — ответили те.
— Так как я получил радостное известие, то помилую их Отпустите их всех!
Казаки не хотели верить своим ушам, — ничего подобного не случалось еще в войсках Вишневецкого. Скшетуский сдвинул брови:
— Отпустить их! — повторил он.
Казаки ушли, но скоро вернулся старший есаул и сказал: — Господин поручик, они не верят и боятся уходить.
— А веревки разрезаны?
— Точно так
— Оставить их здесь, а мы поедем! Через полчаса отряд уже шел по узкой дорожке. Взошла луна, и еще лучи проникали в лес и освещали непроницаемую тьму. Скшетуский и Заглоба ехали впереди и разговаривали между собой.
— Расскажите мне все, что знаете про нее, — сказал поручик — Это вы вырвали ее из Богуновых рук?
— Да, я ему перед отъездом и голову завязал, чтобы он не мог кричать.
— Превосходно! А как же вы попали в Бар?
— Долго говорить… другой раз расскажу; я устал, да и горло у меня пересохло от пенья этим хамам. Нет ли у вас чего выпить?
— У меня есть фляжка с водкой — вот!
Заглоба схватил фляжку и приложил ее ко рту, послышались протяжные глотки, а Скшетуский нетерпеливо спросил:
— Здорова ли она?
— Ничего, — ответил Заглоба, — на сухое горло все здорово.
— Да я спрашиваю о княжке.
— О княжне? Здорова, как козочка.
— Слава Всевышнему. А хорошо ей в Баре?
— Отлично! И на небе не может быть лучше; все так и льнут к ней из-за ее красоты. Славошевская полюбила ее, как родную. А сколько у нее там поклонников! Вам бы не пересчитать их даже и по четкам; но она столько же о них думает, сколько я о вашей пустой фляжке.
— Пошли ей Господь здоровья! — радостно произнес Скшетуский. — Вспоминает она меня?
— Воспоминает ли?! Я не знаю, откуда у нее берется столько воздуха для вздохов. Все жалеют ее, в особенности монахини, которых она привлекла к себе своим милым обхождением. Ведь это она послала меня искать вас, а я из-за нее чуть было не, поплатился жизнью. Она хотела послать гонца, но никто не пожелал ехать, я наконец сжалился над нею и отправился. Но если бы я не переоделся, то меня давно бы не было на этом свете, а так мужики везде принимали меня за деда; впрочем, я ведь отлично пою.
Скшетуский не мог говорить от радости. Тысячи мыслей и воспоминаний теснились в его голове; Елена стояла перед его глазами такой, какой он видел ее в последний раз в Разлогах, перед отъездом в Сечь. Ему казалось, что он видит ее наяву такой же прелестной, как и тогда, что он видит ее чудные черные, как бархат, глаза и слышит ее сладкий голос. Он вспомнил прогулку в вишневом саду, кукушку и вопросы, которые он задавал ей, и стыд Елены, когда она накуковала им двенадцать сыновей; душа его рвалась к ней, а сердце таяло от радости и любви, и все прежние страдания казались ему теперь каплей в море. Он сам не знал, что с ним делается, ему хотелось кричать, стать на колени и снова благодарить Бога, расспрашивать и говорить о ней без конца; и он снова начал говорить о ней:
— Значит, она жива и здорова?
— Да, жива и здорова! — отвечал, как эхо, Заглоба.
— И она вас послала? Она.
— А письмо есть?
— Есть.
— Давайте.
— Оно у меня зашито, да теперь и ночь… Лучше успокойтесь.
— Не могу, сами видите.
— Вижу.
Ответы Заглобы становились все лаконичнее, наконец, качнувшись на седле раз, другой, он уснул…
Скшетуский, видя, что ничего не поделает с ним, предался размышлениям. Прервал их только лошадиный топот какого-то отряда. Это был Понятовский с казаками, которого князь выслал навстречу Скшетускому, боясь, чтобы с ним не случилось какого-нибудь несчастья.
