— Если бы только я был ляхом! — вскричал Богун, хватаясь от боли обеими руками за шапку.
— Должно быть, эта ляшка околдовала тебя! — проворчала Горпина.
— Ой, должно быть, околдовала! жалобно подтвердил он. — Лучше бы попала мне в лоб первая пуля, или лучше бы мне кончить свою жизнь на колу… Однутопько и люблю на всем свете, и та не хочет знать меня!
— Дурак! — сердито сказала Горпина. — Ведь она же в твоей власти
— Заткни свою глотку! — вскричал в бешенстве казак — А если она убьет себя, тогда что? Я разорву тогда и тебя, и себя, разобью себе о камни лоб, буду грызть людей, как собака. Я бы отдал за нее свою душу, казацкую славу, все и ушел бы с нею за Ягорлык, чтобы только жить с нею и умереть. А она ткнула себя ножом, и из-за кого? Из-за меня! Ножом, понимаешь?
— Ничего с ней не сделается. Не умрет.
— Если бы она умерла, я прибил бы тебя гвоздями к двери.
— Нет у тебя над ней никакой власти!
— Верно, нет! Лучше ткнула бы уж она меня — может быть, убила бы…
— Глупая ляшка! Лучше бы по доброй воле приголубила тебя. Где она найдет лучше тебя?
— Устрой мне это. Я дам тебе тогда полную кубышку червонцев, да другую — жемчуга. Мы в Баре, да и раньше, набрали много добычи.
— Ты богат, как князь Ерема. Тебя, говорят, боится сам Кривонос?
Казак махнул рукой.
— Что мне из того, коли сердце болит…
Снова наступило молчание. Берег реки становился все более и более диким и пустынным. Белый лунный свет придавал деревьям и скалам фантастические очертания. Наконец Горпина сказала:
— Вот Вражье Урочище. Здесь надо ехать всем вместе.
— Отчего?
— Тут не совсем хорошо.
Они придержали лошадей. Через несколько минут к ним присоединился отставший отряд.
Богун приподнялся на стременах и, заглянув в качалку, спросил:
— Спит?
— Спит, — ответил старый казак, — совсем как дитя.
— Я дала ей усыпительного, — сказала ведьма.
— Тише, осторожнее, — говорил Богун, вперив свои глаза в лицо спящей, — не разбудите ее. А месяц заглядывает прямо в личико моему сокровищу.
— Тихо светит, не разбудит, — прошептал один из казаков.
Отряд двинулся дальше и вскоре прибыл к Вражьему Урочищу. Это был небольшой покатый холм на самом берегу реки. Луна заливала его светом, озаряя разбросанные на нем белые камни, которые лежали местами отдельно, местами вместе, напоминая остатки каких-то строений, разрушенных замков и костелов. Кое-где торчали каменные плиты, врезавшиеся в землю концами, наподобие надгробных памятников. Весь этот холм был похож на руины какого-то громадного строения. Может быть, когда-то, во времена Ягелло, здесь кипела жизнь. — теперь же весь этот холм и окрестности, до самого Рашкова, были глухой пустыней, в которой гнездились только дикие звери да по ночам водили свои хороводы разные духи.
Как только отряд поднялся до половины холма, веявший до тех пор легкий ветерок превратился в настоящий вихрь, который шумел так мрачно и зловеще, что казакам чудилось, будто среди этих развалин раздаются сдавленные тяжелые вздохи, жалобные стоны, какой-то смех, плач и крик детей. Весь холм, казалось, ожил и заговорил различными голосами. Из-за камней словно выглядывали чьи-то высокие, тонкие фигуры, между скалами тихо скользили тени, а вдали, во мраке, блестели какие-то огоньки, точно волчьи глаза; вдруг с другого конца холма, из-за густых деревьев и груды камней, послышался низкий, горловой вой, которому сейчас же ответили другие.
— Сиромахи? — шепотом спросил молодой казак, обращаясь к старому есаулу.
— Нет, это упыри! — так же тихо ответил есаул.
— Господи, помилуй — повторяли многие со страхом, снимая шапки и набожно крестясь.
Лошади навострили уши и стали храпеть. Горпина, ехавшая впереди отряда, бормотала вполголоса какие-то непонятные слова, словно заклинания, и только когда они переехали на другую сторону холма, она повернулась и сказала:
— Ну теперь уже ничего. Я должна была сдержать их заклятьем, потому что они очень голодны.
У всех из груди вырвался вздох облегчения Богун и Горпина снова поехали впереди, а казаки, которые за минуту перед тем сдерживали дыхание, опять начали перешептываться и разговаривать.
— Если бы не Горпина, нам не пройти бы здесь, — сказал один.
— Да, сильная ведьма.
— А наш атаман не боится даже и дидка. Он не глядел и не слушал, а только все оглядывался на свою молодицу.
— Если бы с ним случилось то, что со мною, он не был бы таким бесстрашным. — сказал старый есаул.
— А что же случилось с вами, батько Овсивуй?
