Вдруг старик отвернул полу пиджака, сунул руку под подкладку и вытащил какую-то бумажку, грязную, замусоленную, словно она лежала там все два года рабства. Он сделал шаг вперед, протягивая ее Яблочкову.
— Которые русские работали, они не за фашиста думали! — гордо сказал он, выпрямляясь от той суровой правоты, что была в его словах.
Яблочков разглядел бумажку и вдруг воскликнул:
— Товарищ майор, вы только поглядите! Вот ведь умный народ!
Сибирцев увидел план обороны. Снят был участок дороги с обозначением поместья Шрамма и продолжением дороги на Бракен. На участке, теперь затопленном фашистами, были показаны надолбы. Но самое главное заключалось в том, что часть надолб была отмечена крестиками. Крестики эти располагались не по прямой, а как бы шахматным ходом коня…
— Проход? — спросил Сибирцев.
— Мины сняты, а надолбы только воткнуты да сверху чуть бетоном залиты. А иные мы и просто впритычку ставили, — спокойно и с достоинством сказал старик.
— Кто — «мы»? — с любопытством спросил Яблочков.
— Мы, русские… — ответил старик. — Кои — я, кои — он, — кивнул старик на подростка, — внучонок мой Павел Парамонов. Кои — другие делали, тех немцы дальше угнали, на Дойчбург, значит.
— А план кто делал?
— Пленный один. Вот фамилию не упомнил. Хотел он здесь остаться, да не вышло, угнали. Вот, значит, он мне копию оставил, а сам план у него остался. Я-то лучше места знал, ухоронился…
— А почва тут какая?
— Обыкновенная. Супесь, значит. Твердая. Хлеба здесь только по назьму и родятся.
— Сергеев! — позвал Яблочков ординарца.
Тот появился так быстро, что стало понятно: он и все свободные танкисты стояли в соседней комнате, прислушиваясь к разговору.
— Сергеев, водки Парамонову.
— Это уж вы нам дозвольте вас угостить, — сказала девушка, которую подросток назвал Веркой. — В доме всякой всячины много…
Освобожденные вышли из комнаты. Сибирцев отодвинул план и окинул товарищей взглядом.
— Разрешите мне попробовать, товарищ майор? — поднялся Подшивалов.
— Подожди ты, — остановил его Яблочков. — Еще успеешь на снаряд нарваться. Если бы старика попросить провести машины?..
— Жалко, — сказал Серебров. — Только он и видел в жизни, что сегодня, а вдруг убьет?
— Да, — согласился Яблочков.
— Аврора вызывает… — приоткрыв дверь, крикнул радист.
Сибирцев поспешил к выходу.
— Товарищ майор, — услышал он голос Яблочкова, — доложите, что мы пробьемся, но попросите у них час отсрочки. Я понимаю, что им трудно, да и нам ведь не сладко.
Сибирцев подошел к аппарату.
— Пожалуйста, товарищ майор, — сказал радист, — что-то только их вышибает из волны. То ли станцию повредило, то ли бой близко идет, отстреливаться приходится, не поймешь, а получается так: слово услышишь — перерыв!
Сибирцев закричал очень громко, словно надеялся голосом своим вселить бодрость в тех, кто ждет его помощи. Он постоянно поглядывал на часы, будто забывал время. Было восемь пятьдесят.
— Аврора, я — Алмаз! Аврора, я — Алмаз! — повторял он все громче.
Где-то очень далеко и затрудненно, словно после долгого бега, когда трудно дышать, отозвался женский голос:
— Алмаз, Алмаз, с вами будут говорить…
Затем также где-то далеко-далеко послышался мужской голос. Сибирцев с трудом узнал Демидова.
— Георгий! — кричал Демидов.
— Я слушаю, Миша!
— Торопись в гости, Георгий. А то, может статься, ты придешь, а хозяев уже не будет. Очень тебя прошу…
И по тому, что Демидов говорил открытым текстом, по тому, что употреблял такие странные для войны слова, Сибирцев угадал последнее усилие, которым жили люди на мосту. Он как бы увидел каменные плиты и металлические парапеты, обрызганные кровью, тела бойцов, застывшие в разнообразных, но одинаково безнадежных позах.
И оттого, что он ясно увидел все это, сердце заболело тупой тяжелой болью.
— Миша, продержись еще часок, — попросил Сибирцев.
— Добро, Георгий. Теперь слушай меня и ничего не говори. Марина здесь. Она прибыла ко мне в батальон сегодня ночью. Я ее берегу, но торопись. Я сообщил это против…
Что-то щелкнуло там, далеко на мосту…
Пять минут простоял Сибирцев у аппарата, пока радист, бледный, как и сам майор, искал в эфире Аврору. Потом тихо пошел в комнату.
— Что с вами, товарищ майор? — тревожно спросил Яблочков.
По этому возгласу Сибирцев понял, что не может даже скрыть своего горя от других. С усилием он выпрямился и медленно сказал:
— Ничего. Демидов просит поторопиться.
Ему хотелось крикнуть им все, что он услышал в словах Демидова, приказать не медлить больше, но слова застряли в горле. И он промолчал.
— Я возьму три машины и прорвусь по указанному ходу к батареям, — сказал Подшивалов. — А вы, товарищ лейтенант, выходите несколько позже. Я их заставлю оторваться от прохода. Поняли?
— Хорошо, — согласился Яблочков.
Сибирцев хотел сказать, что сам пойдет с Подшиваловым, что это не просто риск, а верная гибель, но Яблочков строго остановил его.
— Я разрешаю прорыв, товарищ майор! Пойдемте к машинам.
