– Я изучал многие республики, Каден, – покачивая головой, говорил он. – Начинают все с благороднейших намерений, а потом рвут сами себя в клочья.
– За какой срок? – спросил его Каден. – Сколько они держатся, пока не сорвутся?
Киль развел руками:
– Вариантов много. Иногда десятки лет, иногда пару веков. Недолго.
Тристе громко расхохоталась:
– Нам бы пару месяцев выстоять – думаю, все будут счастливы. А уж летом пусть Каден станет волноваться насчет обесценивания монеты, роста цен… и что там еще вы обсуждали.
– Летом у Кадена власти не будет, – возразил Киль. – Если мы преуспеем.
– Одна страница, – решительно прекратил спор Каден. – Наше дело – отстранить от власти Адер и ил Торнью, а не выстроить идеальное государство.
– Одно другому…
– Одна страница, – прервал Киля Каден, подняв вверх палец.
И вот он стоит на сыром складе, среди ящиков и пыльных бочонков, в кругу врагов, под их ошарашенными взглядами, и в руках у него одна страница.
– Это, – негромко проговорил он, – конституция, которую я предлагаю Аннуру. Им будет управлять не император, а представители атрепий – люди, знакомые с традициями, историей, интересами своих людей и преданные им.
Они долго молчали, подсчитывая выгоды и риски.
Стройная женщина, с чернильной кожей, алыми ноготками и бритым черепом (Каден счел ее Азуртазиной с южного острова Баск), покачала головой.
– Сколько? – осторожно спросила она. – Сколько будет представителей?
– Сорок пять, – ответил Каден. – По трое от каждой атрепии.
Азуртазина поджала губы:
– Как их выбрать?
– Вы сами решите в своих землях, – ответил он.
Киль выдвигал против такого метода бесконечные возражения, уверял, что знать будет продвигать свою родню и друзей, а потом воспользуется новой властью для сокрушения политических и личных врагов. Новая система, указывал он, будет безнадежно завязана на интересы немногих богачей.
Он говорил дело, но Каден не надеялся, что эти реликты старого мира – семьи, веками копившие обиды и подсчитывавшие оскорбления, – согласятся на правительство, в котором им придется делить с кем-то власть на вернувшихся к ним землях. Существовали, бесспорно, системы лучше этой, но ил Торнья с Адер не вечно будут воевать с ургулами, а к их возвращению новорожденная республика должна встать на ноги достаточно твердо, чтобы отказать им во власти.
– Ты, как я вижу, от много отказываешься, – задумчиво говорила Тристе, изучая окончательный вариант.
Каден чуть не рассмеялся:
– В том-то весь смысл. Мне ни с кем не сравняться силой, я не могу парировать удар ни Адер, ни ил Торньи. Ни объединившейся знати.
– Тогда как ты будешь ими управлять? Как надеешься победить?
Перед глазами Кадена встал одетый тенью Габрил, танцующий во дворе своего дома: копейщики напирают, наконечники прошивают ткань, минуют тело под ней и вонзаются в плоть другого солдата. Если бы хин снизошли до сражений, они сражались бы так.
– Бывает, что самый сильный ход, – проговорил он, глядя, как сохнут чернила на пергаменте, – это шаг в сторону.
Сейчас, под острыми взглядами аннурских вельмож, он начал сомневаться в своем решении. Их можно было сравнить со стаей оголодавших за зиму волков над оленьей тушей: рычат, меряются взглядами, прикидывая, кому достанется мясистый кус, а кто умрет от голода в пропитавшемся кровью снегу.
– А себе… – спросила Кегеллен, не прекращавшая крутить браслет и пристально разглядывать его, – себе ты какую отводишь роль? Или жаждешь вернуться к уединенной жизни среди гор?
Она светло улыбалась, но взгляд ее пронизывал насквозь. Каден заставил себя посмотреть ей в глаза и твердо выговорить заготовленные слова:
– Я буду служить вам.
Кегеллен расхохоталась, потрясая щеками и подбородками:
– Вот это радость! Крепкий молодой парень, да еще с горящими глазами, будет чесать мне намозоленные пятки и наливать вино. – Она огляделась, изобразив негодование. – Кстати, о вине. Неужто никто не захватил?
Последний вопрос Каден пропустил мимо ушей.
– Совет будет принимать законы, определять направление движения и находить самый верный путь к намеченной цели. Я в совете участвовать не буду. Мне, как слуге Аннурской Республики, – тщательно выговорил он, – не причитается ни голоса, ни права вето в ваших решениях. Я буду всего лишь распорядителем. Буду созывать собрания и заботиться о том, чтобы принятые вами законы исполнялись в том духе, в котором вы их приняли.
На него уставились пятнадцать пар глаз. Каден заставил себя дышать свободно и ровно.
– Зачем? – медленно, угрюмо выпячивая нижнюю губу, спросила Кегеллен. – Зачем тебе это? Мог бы быть императором.
– Я десять лет провел за границей Аннура, – ответил Каден. – Я увидел другой путь.
– Прекрасно! – фыркнул Тевис. – Другой путь – вот это просветление! А не в том ли дело, что ты уже упустил власть, позволил сестре ее перехватить и теперь норовишь отыграть хоть жалкие крохи?
Укол пришелся близко к цели, но Каден был к нему готов.
– Вы правы, – спокойно ответил он. – Моя сестра с кенарангом захватили власть. Меня они пытались убить и, если добьются своего, постараются убить и вас.
