— Зачем же вас стеснять? Я устроюсь где-нибудь.
— Не выдумывайте и разоблачайтесь. Я вас, очевидно, уморил своими воспоминаниями?
— Нисколько.
— Я доволен, что очистил душу. Но вы почему-то не реагируете, Букреев?
Букреев глубоким, одобрительным взглядом посмотрел на майора, и тот понял, что слова иногда бывают излишни.
— Я все же пойду проверю людей, товарищ майор.
— Только возвращайтесь сюда. Иначе вы не друг кесарю.
— Я не друг кесарю, но вашим другом постараюсь быть. И если вы разрешите, я поведаю о нашем разговоре Баштовому.
— Как хотите. Если для пользы службы, как говорится, — пожалуйста…
Букреев вышел из домика. Манжула отказался остаться и следовал за своим командиром. Во дворе стояли повозки, и лошади разбрасывали сено. Часовой осветил Букреева и Манжулу карманным фонариком.
Небо было затянуто облаками, воздух сырой и холодный. Все предвещало непогоду. Бурьяны ломались под ногами; казалось, они намерзли.
— Как бы не легла ранняя зима…
— Может, пролив тогда замерзнет, — отшутился Манжула.
По бурьянам шмыгали мыши и с тихим посвистом перебегали крысы. Море и лиманы шумели волной. По ветру стлался приторный запах мертвечины. Вероятно, трупы убитых закапывали мелко. Доносилась собачья азартная грызня. Низко пролетела какая-то ночная птица, пропала в темноте, но взмахи ее крыльев еще были слышны. В степи, среди высоких бурьянов, стоявших в темноте, как камыш, спал батальон. Часовые прохаживались возле оружия, связанного шатровыми кучками. Дежуривший по батальону Рыбалко подошел к Букрееву.
— Дождя не будет, Рыбалко?
— Уже срывается, товарищ капитан.
— Где комиссар?
— Он с Яровым. Я могу проводить, а то зараз не разберешься, где кто.
— А начальник штаба где устроился?
— Он на ферме, ось там. — Рыбалко ткнул куда-то рукой. — Манжула знает… Манжула, чуешь? Ферма, что коло лимана?
— Найдем, Рыбалко.
— Коли там будете, товарищ капитан, пожурите дежурную сестру с полка. Ни в какую душу не хотела пустить наших девчат под крышу. Я ее хотел прикладом уломать…
— Разве можно женщину прикладом? Никогда не поверю, лучше на себя не наговаривайте.
— Да я пошутковал, товарищ капитан. — В темноте сверкнули его зубы. — Ежли вы к ферме, то вправо не берите, там минное поле… Манжула, держи леворучь, ты же знаешь…
На ферме играла гармоника. У полуразрушенной кошары собрались девушки, и с ними Шулик, Горленко и неизвестный офицер из армейской пехоты.
Букреев узнал среди девушек двух автоматчиц из роты Цибина и Таню. Увидев Таню, он нерешительно задержался в тени кошары.
— Послушаем, — сказал Букреев, словно извиняясь перед Манжулой.
Шулик тихо подыгрывал на гармонике и пел приятным тенорком. Букреева заинтересовала неизвестная ему грустная песня. В войну рождалось и жило или скоропостижно умирало множество песен известных и неизвестных авторов. Неужели сам Шулик придумал эти слова? В песне была тоска по городу Николаеву, а Шулик был оттуда.
Припев подхватили, и голос Шулика потерялся, но зато возникли голоса Нади Котляровой и еще чей-то женский высокий, сильный голос, вырывавшийся из общего тона. Припев плавно угас, вступила гармоника, и снова тягучий и выразительный голос Шулика:
Манжула, уставший от ходьбы, вздремнул, ухватившись за дрючковину, торчавшую из стены. Палка лопнула под тяжестью его тела, с кошары обрушился слеглый кусок соломенной крыши.
— Кто там? — крикнул Горленко.
Узнав комбата, все поднялись.
— Надо бы спать, товарищи. Время позднее.
— Сейчас разойдемся, товарищ капитан, — сказал Горленко. — Ну, друзья, по казармам…
— Шулик, вы чудесную песенку пели, — похвалил Букреев.
Шулик последний раз «рыпнул» басами, сдвигая мехи. Потом перебросил ремень через плечо и простился.
Горленко сопровождал автоматчиц и Надю Котлярову. Таня осталась одна.
— Как вам на новом месте, Таня? — спросил Букреев, поздоровавшись.
— Ничего, товарищ капитан.
Они пошли к домику.
