— А сейчас знаешь, что впереди?
— Говорят, Крым… Керчь…
— Ну как, возьмем?
Оба красноармейца с недоумением переглянулись, точно не понимая вопроса, а может быть, искали в нем другой, скрытый от них смысл. Их встретившиеся взоры как бы говорили: «Ну кто такое спрашивает? И можно ли задавать такие вопросы?»
Молодые ребята в бескозырках, с полураскрытыми, как у детей, ртами притихли и ждали ответа.
— Ну как? — повторил Батраков.
— Как же иначе, товарищ капитан! Надо взять… в него уперлись.
Солдат провожали с озорной веселостью. Кондратенко, участник новороссийской операции, догнал их на дороге, и в руках его мелькнула полосатая тельняшка.
— Ты что, тельняшку подарил? — спросил лейтенант Шуйский из пулеметной роты.
— Ребята больно хорошие, товарищ лейтенант.
— Какие же они ребята тебе?
— Ну… воюем вместе — значит, ребята. Придем по домам, тогда, может, и назову его папашей.
— Зачем тельняшки лишился? — Цибин неодобрительно покачал головой.
— Я загадал, товарищ старший лейтенант… Вместе с тем солдатом будем брать Севастополь.
Этот эпизод вспомнил сейчас Букреев.
…Вечером был получен приказ командира дивизии о выступлении. Букреев отдал все распоряжения и вышел во двор. Связисты быстро сворачивали провода, поскрипывая катушками. Медицинская сестра набрасывала на высококолесную таврическую бричку матрацы, подушки, клеенчатые пакеты с бинтами и медикаментами. Куприенко подседлывал венгерца. Конь приплясывал и храпел, когда Куприенко, ткнув его кулаком в бок, туго затягивал переднюю подпругу.
Солнце погружалось в густые облака. С северо-востока тучи еще больше уплотнялись и прижимались свинцовыми краями к овальным вершинам, похожим на естественные бастионы.
Моряки снимались с биваков и выстраивались на дороге.
Из капониров выезжали автомашины, орудия, повозки конного обоза. Земля выбрасывала из своих недр людей, машины, лошадей — все, что радушно приютила.
Степанов, в бурке, верхом на коне выехал из «фактории». Оттуда же покатили брички. Последние лучи солнца, пробившие облака, скользнули по всаднику, и на секунду показалось, что человек в черной бурке едет на огненно-золотом коне. Потом солнце спряталось в сырую далекую облачность, и все стало как обычно.
— Через две минуты трогаем, Букреев, — сказал Степанов, свешиваясь с седла. — Вы, как и полагается по правилам десанта, — впереди. Под Таманью придется развести колонну пожиже. Немцы сегодня активно обстреливают Тамань.
— Илья Муромец… — сказал Батраков вслед майору. — Ну что, Букреевич, может, песенку на первом километре рванем?
— Можно и песню.
Колонна тронулась. Букреев шагал впереди, по дороге, окаймленной помятыми кустами бурунчука, полыни и кавалерника. Манжула нес два вещевых мешка, автоматы (свой и командирский) и четыре диска патронов.
Из-за кустов татарника выпрыгнул земляной заяц, поднялся на задние лапы, повел длинными стоячими ушами и как будто застыл своим песчано-желтым тельцем. Автоматчики грянули морскую, десантную. Заяц мелькнул белым брюшком и хвостом с кисточкой черных и светлых волос и сразу пропал.
Автоматчики пели:
Батальон шел в том направлении, где ясно возвышалась на другой стороне пролива гора Митридат. Оттуда долетали громовые раскаты, и казалось — гора вспыхивала и гасла. Степанов промчался вперед. Горько и пряно дышала степь. Тяжело махая крыльями, пролетел на ночевку орел.
Внезапно упала такая темнота, что казалось, невозможно было выйти из этой вязкой черноты в ясную, звездную ночь и ощутить степь, напоенную легкими запахами, веселую степь с верещаньем кузнечиков и криками засыпающих птиц.
Песня давно смолкла.
Начался дождь. Позади зачавкали сапогами. На спуске с холма блеснули яркие огни автомашин. Мимо пронеслись трехосные фургоны, выхватывая фарами из темноты фигуры моряков, сникшие мокрые бурьяны и блестки дождя. А когда автоколонна пролетела, словно встречный поезд, обдав волнами теплого воздуха и яркого света, ночь стала еще непрогляднее.
Подъем в горку осиливался с трудом. Дорога раскисла, грязь липла и тащилась за подошвами. Намокший ватник стягивал разгоряченное тело. Букреев скорее чувствовал, нежели видел идущих возле себя. Букреева догнал доктор Фуркасов; по своему обыкновению, он побрюзжал насчет «собачьей службы и разных затей».
— У нас в батальоне почти нормально, Николай Александрович, — сказал Фуркасов, — почти. Но ускорять движение нельзя.
— Есть отставшие?
— Нет, что вы!
— До Тамани не больше двадцати километров. Скорее дотянем — скорее на отдых, Андрей Андреевич.
Поднявшись на горку, Букреев увидел поблескивающее вдали море и светлые выгнутые линии летевших через пролив снарядов. Насыщенный озоном воздух разносил орудийные выстрелы.
