Сколько ни готовились они к этому дню, ради которого стали ратниками, а дрожь пробрала до костей и волосы на голове шевельнулись. Отряд прошел огромный – сотни отпечатков копыт плотно покрыли дорогу и обочину, многократно наслаиваясь друг на друга. Казалось, тут целое войско… вся киевская рать. Прошли не так давно, следы и разбитые комки конского навоза были еще свежими.
Переведя дух, стали разбираться. В отряде были только верховые: ни следов от ног пленников, ни коровьих копыт, ни колес, какие вели Береста в его горестном возвращении от Тетерева к Малину. Только кони. Но очень много – так не подсчитать, лишь ясно, что много десятков. Берест и Гостимир поспорили немного, куда ехать по следам: вперед или назад. Гостима хотел пойти назад и проверить, что дружина оставила позади – разоренье?
– Может, кто-то в тех весях видел их, сразу и скажут, кто это, сколько их, – убеждал он.
Однако дымы над лесом не висели. День выдался ясный, красивый – снизу всевозможных оттенков желтые и красные листья, сверху голубизна неба, лишь чуть оттененного сероватыми тучками. В самом воздухе была пронзительная ясность – гарь пожара отроки учуяли бы за много поприщ.
– Не трусь! – хмыкнул Берест, понимая, что боярский сын просто опасается ехать вслед отряду. – Кто нам должен рассказать? Тебе бы еще блюдо самовидное, да? Чтобы дома у мамки сидеть и все, что на белом свете делается, видеть. Это тебе в волхвы-чародеи поступать надо было, а не в ратники. Сами и разведаем. И Миляю расскажем: кто, сколько и куда. Мы для того сюда и посланы.
Гостима – рослый, худощавый, с большими глазами, как у олененка, и оттопыренными ушами – больше не спорил. Он был на пару лет старше Береста, и дома на Тетереве его ожидала молодая жена, но в их паре старшим стал считаться Берест. Как-то само получилось. Может, пережитое сделало его старше тех, кто еще не сталкивался с врагом лицом к лицу. А может, ему было нечего терять, и поэтому он мог думать только о деле.
Стараясь не шуметь, они тронулись вслед за отрядом по той же дороге. Гостима заметно побледнел и мертвой хваткой вцепился в поводья, тревожа лошадь.
– Мы сразу всех не увидим! – предупредил Берест. – Позади будут ехать двое-трое. Вот их мы можем догнать. Весь отряд будет перед ними еще шагах в ста. Так что высматривай всего два-три хвоста, а не целое войско.
– А ты откуда знаешь?
– По опыту, отроче, по опыту! – усмехнулся Берест, мельком вспомнив доброго деда Щепу из Здоровичей.
Когда-то – лет сто назад – он сам стоял, запыхавшийся и взмокший, на обочине дороги близ брода и смотрел, как проезжают позади русинского отряда трое замыкающих с щитами на спине.
– У них могут быть щиты на спине, – добавил он. – Щиты яркие, их издалека видно.
– А что, если они… на нас… – пробормотал Гостима, меняясь в лице. – Вдруг им кто нашу дружину в Божищах выдал…
Тропа, отходившая от дороги и ведущая через выморочную весь, а потом через влажный лес к Божищам, еще лежала впереди. На миг Берест и сам ощутил холод в груди, но тряхнул головой:
– Да подожди ты! Портки намочить еще успеешь. Разведаем сперва. И вот что! – решил он. – Скачи-ка ты в Божищи! Передай Миляю, что здесь большая дружина едет на заход солнца. Пусть ведет людей к Збыславу – если эти туда направляются, Миляй может их опередить. Ну, или пусть сам думает, – опомнился Берест.
Что это он взялся боярину указывать?
Обрадованный Гостима ускакал. Збыслав был старейшиной последних Завешичей, живших в единственной уцелевшей веси. Боги их ведают, что русы хотели там взять, но Миляй мог провести людей через лес и устроить засаду. Жаль, подумал Берест, нельзя быть сразу в двух местах.
Берест легонько подогнал Рыбу: он увидит и услышит троих всадников впереди раньше, чем они сумеют далеко позади себя уловить шлепки по грязи одной-единственной лошади…
Для дружины о двуконь путь от Киева до Плеснеска мог занять дней десять. «Может, тебе придется там задержаться, – говорил Люту Мистина. – Мы приедем раньше, чем обычно прибывают купцы, и наших саксов-баваров, или кто они там, придется ждать. Я ждать не могу. Если не удастся сделать быстро, заканчивать придется тебе одному».
С первой частью дела Лют справился без труда. В Любече он дождался Тородда, показал веревку с пятью узелками и получил товар – пять мешков из плотной кожи, крепко зашитых окрашенной красной нитью и запечатанных личной печатью Анунда конунга. Если бы кто-то вздумал распороть мешок по шву и вытащить пару шкурок, то следы трудно было бы скрыть – где взять нити точно такого же красного цвета? Так что увидеть бьярмских горностаев Люту не удалось.
– Да я сам их в руках не держал, – сказал ему Тородд. – Говорят, мех у них погуще и побелее здешних, но тоже тепла не дает. Зато честь!
