Огненный азимут полностью

Люди, озираясь, торопливо берутся за топоры. На при­горке появляются две легковые машины, ныряют вниз.

Немец становится на обочине дороги. Ремонтники, тюкая топорами, поглядывают на немца. Тот стоит выпятив грудь, руки крепко сжимают автомат.

Одна за другой машины взлетают на пригорок перед спу­ском в долину, мчат на мост, не сбавляя скорости.

Немец поднимает руку. Скрипят тормоза. Офицерская шапка высовывается из машины.

— Вас ист ги-ир? — спрашивает офицер.

Немец, вытянувшись в струнку, докладывает, что кре­стьяне ремонтируют мост по приказу обер-лейтенанта Кранцбюлера, и тут же орет на мужиков, чтобы скорее делали на­стал. Те торопятся. Надсмотрщик подгоняет их. Первое брев­но ложится на балки без приключений. Немец снова бежит к машине доложить, что господа офицеры скоро поедут. А на мосту тем временем затор: бревно падает в воду, задирается вверх, как свечка. Надсмотрщик снова кричит, ругается. Не­терпеливый офицер вылезает из машины. За ним остальные. Они закуривают, наблюдая, как вытаскивают из воды брев­но. К немцам подходит бородатый, коренастый человек.

— Господин, сигаретку, битте айн сигаретку.

Немцы присматриваются к нему, смеются.

— О, настоящий русский мужик, — говорит один.

— Это, господа, партизан, — хохочет другой немец. — Тип, который редко встречается. Погодите, я его сейчас сфо­тографирую, Дайте ему в руки топор.

Надсмотрщик приказывает взять топор. Человек охотно становится на край канавы, держа в руках колун, и стара­тельно позирует. Мягко щелкает затвор, и сразу же звучит спокойный голос:

— Хендэ хох!

Офицер хватается за парабеллум, еще не понимая, в шут­ку или всерьез приказывают ему поднять руки. Автомат немца-надсмотрщика держит офицеров на мушке. Из-под мо­ста и от телеги бегут люди с русскими полуавтоматами напе­ревес.

— Иванов, отбери оружие! — приказывает надсмотрщик бородатому.

Удивительно, но немцы не сопротивляются. Их обезору­живают, туго вяжут веревками, заталкивают в машины. Все происходит очень стремительно. Так же стремительно люди кладут настил. В машины садятся двое, остальные бегут к те­леге.

Машины сначала мчатся по шоссе, потом сворачивают на дорогу. За лесом, в торфопоселке, останавливаются. Здесь — ни души. В двух уцелевших бараках — ни окон, ни дверей.

Офицеров затаскивают в барак, а машины гонят дальше, туда, к заброшенным разработкам и глубоким, как озера, старым карьерам. Одну за другой их топят в карьерах. Гул­ко плеснулась вода.

Немцам наконец развязывают руки. Они стоят бледные от страха, но самоуверенные и внешне спокойные. Только один из них трясется как в лихорадке. На кончике его побе­левшего носа висит прозрачная капелька и тоже дрожит, готовая вот-вот сорваться.

— Кто вы и что вам надо? — спрашивает один из офице­ров у того, кто играл роль надсмотрщика. — Вы немец? Я обещаю сохранить вам жизнь... Всем!

Бывший надсмотрщик смеется:

— Вы ошибаетесь, господин офицер, я русский. И парти­зан, как вы, вероятно, уже догадываетесь.

Чабановский говорил спокойно, наблюдая, какое впечат­ление произвело на немца признание.

— Ты бандит! — закричал офицер.— Вы свиные подон­ки. Я Дерлиндер. За нашу смерть вас будут резать, сжигать деревни.

Один из чинов взял Дерлиндера за плечо:

— Дерлиндер, вы же не в гестапо. Только вредите себе и нам. — Потом обратился к Чабановскому: — Я солдат, как, надеюсь, и вы. Поэтому прошу отправить меня в плен, как всякого офицера, попадающего в руки неприятеля. Вой­на должна вестись по строгим правилам. Надеюсь, вам это известно?

Чабановский кипел от гнева, но сдерживал себя.

— Что он говорит? — не выдержал нудных непонятных переговоров Коршуков.

— Говорит, что мы воюем не по правилам. А вот тот, что по-волчьи скалит зубы, тот воюет по правилам. Видимо, ка­кой-то чин из гестапо. Дерлиндер.

- Браточки, да это же тот самый, что сжег Рассеки. — Владек, двоюродный брат Ядвиси, щелкнул затвором.

Коршуков оттолкнул его.

— Только без шума! Их вот как, гадов, надо.

В руках у Коршукова широкий ружейный штык. Широко расставляя негнущиеся ноги, Станислав Титович сделал че­тыре шага и хрипло приказал:

— Скидай одежду, сволочь, фашистская гадина!

Дерлиндер не понимал, чего от него хотят. Он, следя за Коршуковым налитыми кровью глазами, отступал задом.

— Приказано снять одежду,— перевел ему Чабановский.

— Ни за что! — Дерлиндер старался держаться незави­симо.

Коршуков, ловко перекинув штык в левую руку, со всего размаха ударил гестаповца кулаком в лицо, потом, когда тот упал на пол, начал бить ногами:

— За себя!.. За Рассеки!.. За Галая!..

Его оттащили. Немцы испуганно смотрели на Коршукова.

В глазах осуждение, стыд. Только капитан был еще более или менее спокойным.

— Я прошу, если уж придется умереть, расстрелять ме­ня, как солдата...

Чабановский зло прищурил глаза.

— Перед кем вы играете в порядочность, гауптман? Вы, которые сжигаете наши деревни и убиваете людей, считаете себя солдатами? Какие вы солдаты? Вы разбойники с боль­шой дороги.

...Когда все было кончено, Чабановский вытер шапкой лицо.