Я стал подумывать, что у нас действительно получается легкая познавательная прогулка, однако следующий день в корне поменял сие поспешное заключение.
Поутру, доев остатки зайца, мы продолжили подъем на Салтышык. Речка Терсь, и ранее неширокая, совсем превратилась в ручей, временами исчезавший среди сланцевых выходов, затянутых мхами и камнеломкой. Спустя час Торбок объявил, что надо уходить от реки, и махнул рукой в направлении широкого распадка между двух покатых склонов, укрытых разноцветьем осеннего леса.
Двигаться по камням, хотя и сглаженным ветрами и временем, стало не в пример труднее. Распадок, хоть и широкий, однако же уводил нас вверх. Скорость продвижения упала до полуверсты в час. Но Торбок пообещал провести нас, как он выразился, старой тропой. Она якобы шла по восточному, более ровному склону распадка и проходила мимо некоего загадочного места Козыр-агаш. Невзирая на расспросы, хитрый телеут только щурил и без того узкие глаза и улыбался, заверяя, что белым телгерам[20] будет интересно.
Подъем по тропе продолжался несколько часов. Дважды мы останавливались и почти валились с ног от усталости. Пот заливал мне глаза и шею, рубаха прилипли к телу.
И это невзирая на, в общем-то, нежаркую погоду и путешествие под сенью сосновых крон.
Семену приходилось и вовсе туго, он тяжело дышал и пучил глаза. Воду свою он выпил давно, и я уже не раз давал ему глотнуть из своей баклаги. Торбок же, напротив, выглядел бодрым и свежим, умудрялся еще лазить на склон горы и каждый раз приносил то горсть брусники, то ветку кислицы. А однажды предложил пожевать листья какого-то растения, уверяя, что это прибавит нам сил.
Листья оказались на вкус терпкими и кислыми, однако вскоре мне действительно стало лучше, в голове прояснилось, и в ногах появилась непонятная легкость. Торопчину, по всей видимости, также полегчало, и далее он уже шел по тропе на ногах, а не на четвереньках, как перед этим.
– Что это за растение? – поинтересовался я.
– Китэрэкле саулык, – радостно ответил Торбок.
Я непонимающе оглянулся на Семена. Он поморщился и неохотно перевел:
– Что-то вроде «приносящего здоровье»… Черт побери, Григорий! – рявкнул он вдруг на Торбока. – Сколько раз тебя просили говорить по-русски!
– Ты зря сердишься на него, – укорил я приятеля, – ему иной раз проще сказать на родном языке, чем коверкать наш.
– Он живет в России, так пусть изволит выучить и язык!
Меня неприятно поразили слова Семена – раньше за ним такого не водилось, чтобы злиться на чужой говор или поведение аборигенов. Но я счел причиной этого его состояния тяжелыми условиями похода, и вскоре забыл об оговорке. И напрасно!
Часа в четыре пополудни мы наконец достигли перевала, и я предложил сделать большой привал и пообедать. Вдвоем с Торбоком мы быстро набрали валежника и разожгли костер. Семен меж тем разложил прямо на мху нашу походную скатерку, а на ней – скромные остатки запасов.
– Нам не хватит еды еще на два дня, – сделал он вывод.
– Тогда уменьшим доли, – предложил я.
– А зачем мы кормим этого телеута? – заявил вдруг Семен.
Я торопливо оглянулся: Торбока на полянке не оказалось.
– В чем дело, Семен? – строго спросил я. – Чем тебе досадил наш проводник?
– Да он специально нас по буеракам и камням ведет! Чтоб мы тут и окочурились!
– Да зачем ему это надо?! Ну сам посуди. Его же наняли в экспедицию, денег дали, муки да ткани для семьи, пороху… Он благодарен нам аж до земли!
– А теперь ты подумай, – Торопчин зло прищурился и цедил слова сквозь зубы. – У нас карабины, пули, порох, деньги, справная амуниция. Чего стоит завести под какую-нибудь скалу или на осыпь. Свалимся, свернем себе шеи, и все наше барахло ему даром достанется! Закон тайги: что нашел – мое! И главное, врать ему не придется, мол, трагическая случайность, в горах и не такое бывает. А станут проверять – все и подтвердится.
Я был ошеломлен его умозаключениями. Подобное могло привидеться лишь больному головой человеку. А я-то считал Семена своим другом!
– Мне жаль, – сказал я, – что ты так думаешь об этом человеке. Он ничем не хуже нас с тобой. К тому же без него мы действительно не выберемся из тайги. Так что спрячь свои черные мысли подальше и Бог тебе судья!
Торопчин ничего на это не ответил, но по лицу его было видно, что мнение свое о Торбоке он не изменил. На всякий случай я свой рожок с порохом переложил из мешка себе за пазуху.
Отдохнув и подкрепившись, мы отправились дальше по извилистой тропе, явно начавшей спуск, и некоторое время спустя довольно неожиданно вышли в уютную неширокую долину, заросшую высокими травами, ильмами и березами. Сосны исчезли вовсе.
Торбок остановился на краю длинной расширяющейся впереди прогалины и, махнув туда рукой, сказал:
– Это дорога на Козыр-агаш.
– Ну так пошли быстрее! – буркнул Семен и первым зашагал сквозь травяную стену.
Торбок посмотрел ему вслед и только непонятно покачал головой, потом повернулся ко мне:
– Почему Семен такой усал кеше… Злой, да?..
– Он боится, – сказал я и направился за Торопчиным.
– Я понял, Степан дус[21], – сказал телеут.
