Слева на молочно-белой груди расплывалось черное пятно, огромное, от ребер до ключицы. Правый сосок был нормального коричневато-розового цвета, а левый — белого. Я удивленно моргнула, а позади нас раздалось тихое: «A Dhia!»
— A Dhia, tha e tionndadh dubh! — подхватил другой голос, погромче. «Господи, да он начал чернеть!»
Хэйз пропустил все возгласы мимо ушей и слегка откинулся назад, позволяя мне приступить к осмотру. Скоро стало понятно, что причина была не в естественной пигментации, а в бесчисленном множестве мелких темных гранул, засевших под кожей. Вместо соска остался только блестящий белый шрам размером с шестипенсовик.
— Порох, — сказала я, проведя кончиками пальцев по темному пятну. Мне уже доводилось видеть такие следы; они возникали после осечки или выстрела в упор, когда частички пороха — а зачастую и ткани — проникали глубоко под кожу. Все верно. Под пальцами ощущались крошечные бугорки, мелкие кусочки той одежды, которая была на Хэйзе в момент ранения.
— Пуля все еще внутри?
Входное отверстие сразу бросалось в глаза. Я дотронулась до белого шрама и попыталась представить траекторию ее движения.
— Не целиком, — безмятежно ответил Хэйз. — Раскололась по дороге. Хирург отдал мне те куски, которые сумел достать. Потом я сложил их вместе, но получилась только половина, так что все остальное по-прежнему во мне.
— Ваше счастье, что осколки не задели сердце и легкие, — сказала я, присаживаясь на корточки и разглядывая рану поближе.
— Еще как задели, — возразил он. — Во всяком случае, я так думаю. Понимаете ли, пуля попала в грудь, а теперь выходит на спине.
К огромному удивлению окружавших нас зрителей — и к моему собственному, — он оказался прав. Маленькая шишка под левой лопаткой не только прощупывалась руками, но и была заметна невооруженному глазу — темное уплотнение под нежной белой кожей.
— Чтоб мне провалиться! — воскликнула я, и Хэйз удивленно фыркнул.
Как ни странно, извлечь осколок удалось без особых усилий. Я обмакнула кусочек ткани в виски, протерла кожу, простерилизовала скальпель и сделала быстрый надрез. Хэйз сидел совершенно неподвижно, как полагается настоящему солдату и истинному шотландцу; если судить по шрамам, покрывавшим его грудь, ему приходилось терпеть вещи и похуже.
Я надавила на кожу по обеим сторонам надреза; края раны раздвинулись, и темный зазубренный осколок металла высунулся наружу, как кончик языка, — ровно настолько, чтобы я смогла аккуратно подцепить его щипцами. С ликующим возгласом я кинула бесформенный кусок пули на ладонь Хэйза, а потом зажала порез пропитанной спиртом тканью.
Лейтенант медленно выдохнул сквозь зубы и улыбнулся, глядя на меня через плечо.
— Благодарю вас, миссис Фрейзер. Этот малыш пробыл со мной много лет, но горевать по нему я не стану. — Он с любопытством рассматривал металл, лежащий на забрызганной кровью ладони.
— Когда вы получили ранение? — поинтересовалась я.
На первый взгляд могло показаться, что осколок прошел тело насквозь, но я сильно сомневалась в такой возможности. Скорее всего, он просто застрял на груди у поверхности кожи, а потом, под давлением мышц, медленно сдвигался вокруг туловища, пока не достиг лопатки.
— Больше двадцати лет прошло, госпожа, — сказал Хэйз и коснулся плотного белого рубца, оставшегося на одном из самых чувствительных мест его тела. — Это случилось при Каллодене.
Говорил он спокойно, но по моим рукам пробежали мурашки. Больше двадцати лет… скорее даже двадцать пять. Значит…
— Вам же было не больше двенадцати!
— Одиннадцать. — Он приподнял бровь. — Правда, на следующий день у меня был день рождения.
Пришлось прикусить язык, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Мне казалось, что суровые нравы прошлого уже не смогут выбить меня из колеи, однако я ошибалась. В Хэйза — в одиннадцатилетнего мальчика! — выстрелили в упор. Не по ошибке, не в угаре битвы… Нет. Тот, кто стрелял, прекрасно понимал, что целится в ребенка. И все равно нажал на курок.
Поджав губы, я осмотрела надрез. Неглубокий, длиной не больше дюйма; осколок находился у самой поверхности. Значит, швы не нужны. Я наложила на рану чистую повязку и принялась обматывать ее вокруг туловища.
— Чудо, что вы остались живы.
— Да, и вправду чудо. Помню, я лежал на земле, надо мной склонился Мурчисон и…
— Мурчисон! — воскликнула я, и на лице Хэйза мелькнуло удовлетворение. На секунду я испугалась, вспомнив слова Джейми: «Малыш Арчи — себе на уме. Болтает он много, а еще больше умалчивает. Будь с ним осторожней, саксоночка». Что ж, осторожничать уже поздно — да и какая разница? Даже если это был тот самый Мурчисон…
— Знакомое имя? — спросил Хэйз. — В Англии до меня дошли слухи, что сержант Мурчисон из двадцать шестого полка был отправлен в Северную Каролину. Но когда мы приехали в Кросс-Крик, гарнизон оказался разрушен. Говорят, там был пожар?
