— Ее мама ей все объяснит. Она для нее высочайший авторитет. «Он, — скажет она ей, — пошел на это ради тебя». Не всякая девочка может похвастать таким подвигом ради нее.
— Надо искать преступника. У вас хороший адвокат?
— Был хороший, но он уже наверняка перекуплен. Оставьте все как есть. Как есть — очень плохо. Погибла ни в чем не повинная девочка. Погиб дурак Федор. Дело будет контролировать его брат. И храни вас бог возникнуть перед ним. Вы не проживете и секунды. Я боюсь за дочь. Не будут ли они грозить ей?.. Но это уже Троянская война, а у Федора есть еще одна дочь. И моя супруга тоже не из паствы преподобного Серафима Саровского. Не влезайте в это. Это топь. И очень может быть, что она страшнее, чем кажется на первый взгляд.
— Меня зовут Татьяна Черникова. Безработная журналистка. Извините, но я попробую рыть землю носом.
— Бедный нос, — сказал он ей вслед.
Ее спокойно выпустили. Знаменитый журнал был популярен и здесь. Портреты знатных людей вырезались из него ножничками и висели там, где раньше были Ленин и Сталин. Место Дзержинского теперь занимала Жанна Фриске.
Он все-таки боялся, что она устанет и не дойдет до нужного места.
— Хочешь на ручки? — спросил он.
— Ты же старенький, а я уже немножко сильная, — ответила девочка.
Он боялся сбиться с пути. Он заплакал, когда увидел огонек фар. Машина просигналила два раза.
— Климовск, — сказал дед шоферу.
— Мокша, — ответил парень и открыл дверцу. — А разве о ребенке договаривались?
— Не спрашивай лишнего.
Их заставили переодеться, а вещи, в которых они были, бросили в какое-то болотце, казавшееся недвижным, но мешок с одеждой оно втянуло в себя быстро и даже с аппетитом чавкнуло.
В машине девочку стало укачивать. Ей сказали, что они едут к ее папе, он ее ждет. Ее покормили вкусными пирожками с яблоками, попоили горячим чаем из термоса, и она уснула, положив голову на колени деда.
Константин Луганский был из той ветви семьи, что, сломавшись накануне революции, оказалась за рубежом. Он был из третьего поколения русских вне России. И первым, кто вернулся. Он приехал, учился в Московском университете, защитил диссертацию, женился и остался. Слава богу, были уже вегетарианские времена. Жена его была тоже из бывших — из рода грузинских князей. В невестки они получили красавицу татарку. В доме всегда было певучее разноязычие. И это многоголосие Константин любил больше всего. Он за все время, что жил в Турции и Болгарии, во Франции и Германии, нигде не ощутил такой прелести разноязыкой речи, где главный язык не доминировал, не давил, не чванился, а был тем не менее отцом семьи. В голодные девяностые они взяли из детдома троих детей — казашку, украинку и белоруску. Он искал еврейку или армянку. Но, странное дело, брошенных еврейских или армянских детей не нашлось. Тут возникали боль и стыд за русских, за брошенных в таком неимоверном количестве больных и необученных.
Тогда и родилась мысль собрать остатки, если они есть, старой луганской семьи, разделившейся когда-то на два цвета — белый и красный. Он ничего не знал про родню. Будучи ученым-химиком, он много ездил по разным городам, по заводам. Тихонько, исподволь он познал законы жизни этой трижды перекроенной родины, находились и фамилии. Как правило, они уже были чужие. Но случилось…
На форуме предпринимателей в Екатеринбурге, причесываясь у большого зеркала, он увидел другого себя. Всего в шаге от него, точно таким же, его движением поправляя волосы, стоял мужчина его лет. И они смотрели глаза в глаза в зеркале. Нелепая ситуация развернула их друг к другу, и Константин первым протянул руку и сказал:
— Луганский. Константин.
— Луганский. Николай, — ответил двойник. Они рассмеялись и ушли в сторону. Николай был мэром крупного сибирского города, его дети учились в Англии, вот только беда у него случилась с племянником. Взорвали в машине с женой и дочерью.
— О господи! — воскликнул Константин. — Когда же кончится это дикарство?
— Вот тебе адрес в Москве. Через две недели — сорок дней. Обязательно будь! Ты, небось, из бежавших Луганских? Мы теперь все общаемся. Мир сузился и сомкнулся. Бери с собой супругу.
Третий звонок загнал их в зал, и там они потерялись.
Вечером в гостинице Константин достал синеватую фотокопию фамильного древа. Он втянул в свой интерес младшего сына, историка. Они любили баловаться рисованием фамильных древ.
Их древо было раскидистым, похожим на осеннюю сливу накануне окончательного освобождения ее от черных влажноватых плодов. В как бы плоды они вписывали вспомненные или узнанные имена. Самой весомой была их собственная ветвь, хорошо сохраненная в эмигрантской памяти. Слева и справа от нее были редкие, будто осыпанные холодом ветки. Русская революционная ветвь была самой родственной, но и самой страшной по числу умерших.
