<p>Никита Воронов, Дмитрий Петров</p><p>Огненный лис</p>Роман«Никто не может найти след птицы в небе, змеи на камне и мужчины в женщине».
Хазарская мудростьВ тот холодный ноябрьский день хоронили каменщика — по фамилии, кажется, Лагно. При жизни упомянутый Лагно не доводился мне ни родственником, ни другом, а посему ни я, ни случайный мой приятель Виктор Рогов на траурную церемонию приглашены не были.
Я посетил городское кладбище, чтобы по старой семейной традиции поклониться могилам давно усопших родичей, а Виктор… Собственно, это вряд ли имеет какое-либо значение.
Наверное — тоже проведать кого-нибудь из своих…
Не знаю.
Столкнувшись на узенькой тропке между рядами крестов и оградок, мы с Роговым, наверное, так бы и разошлись каждый своим путем. Но как раз в этот момент шагах в двадцати от нас неожиданно и мощно рванули воздух траурные звуки оркестра.
Мы замерли, дабы своей неподвижностью почтить память, какой бы она ни была, совершенно незнакомого, да и, в общем-то, совсем безразличного нам покойника.
— Ненавижу… Ненавижу эту мелодию.
— Почему? — До сих пор не понимаю, что заставило меня задать вопрос.
И не то, чтобы внешность Виктора как-то особенно располагала к случайным знакомствам — скорее, наоборот. Молодой, черноволосый, широкий в плечах: то ли украинец, то ли вообще… нерусский.
Но вопрос был задан, и собеседник посчитал необходимым пояснить:
— Плакать под неё хорошо. А вот уходить в последний путь — тоска гнусная!
— Да, наверное, — кивнул я, даже не представляя, что ещё можно ответить.
— Такое впечатление, будто действительно хоронят… — мотнул головой мужчина в сторону оркестра.
Честно говоря, я сразу и не сообразил, о чем речь. Да и потом многое из услышанного от Виктора осталось за пределами моего понимания, но сначала беседа наша напоминала обычный разговор попутчиков, коротающих время в купе скорого поезда.
Некоторое время ушло на взаимное представление и обмен дежурными репликами типа «Скверная погода… Завтра обещали лучше».
Однако, вскоре уже говорил почти исключительно Рогов. Я же просто слушал, почувствовав, что моему случайному знакомому мучительно, до физической боли необходимо выговориться — не важно, перед кем и как.
И даже не выговориться, а выплеснуть наружу все, что накипело в душе за долгие годы вынужденного молчания.
Умение слушать — великий дар. Я никогда не обладал им в достаточной мере, поэтому, повторяю, многое из рассказанного Роговым невосполнимо утрачено.
