– Хаскульд. Это второй хёвдинг. У него собственная дружина из отборных удальцов и свой лагерь, ниже по реке. Рорику он не родич. Просто богатырь и храбрец, совершивший много подвигов. Воины обожают Хаскульда за легкий нрав и некичливость, но в сражении он превращается в свирепого зверя, отсюда и прозвище –
– Интересно. Что ты узнала про самого конунга? Зачем Рорик пришел сюда? Почему перегородил речной путь?
– Всё, как говорил Кый. – В щель полога просочился первый луч восхода, и Гелия задула огонь. – Вэринги хотят утвердиться на Данапре, чтобы потом ходить походами на империю. Сил у них пока недостаточно, но с севера все время прибывают новые воины. Хельги говорит, что у них на родине расплодилось слишком много ртов, все не прокормить. Поэтому мужчины отправляются искать добычи в другие края.
– Тогда я не понимаю, почему Рорик проявил ко мне так мало интереса…
Дамианос рассказал про вчерашнюю беседу с конунгом и про то, что продолжения пока не предвидится.
– Ничего удивительного, – ответила Гелия. – Рорик не торопится. А ты еще сказал ему, что для похода понадобится не меньше двадцати тысяч воинов. Хельги говорит, что пройдет еще лет пятнадцать, а то и двадцать, прежде чем русы окрепнут в достаточной мере, чтобы идти на «Миклагард». У Рорика гнилое семя. Его дети умирают в утробе. Теперь он женился на сестре Хельги и надеется наконец обзавестись наследником. Хельги говорит: мы будем готовы, когда наследник конунга войдет в возраст. Теперь ты понимаешь, почему Рорик так себя повел. Ему сейчас не нужен человек, который откроет ворота Константинополя.
– Это новости одновременно плохие и хорошие… – Дамианос задумчиво потер лоб. Он вдруг почувствовал себя очень усталым. – Нарыв созреет еще нескоро, это хорошо. Однако он обещает быть очень опасным, и это плохо. Хельги думает так же, как конунг?
– Да. Рорик немолод и долго не проживет. А его наследник будет хёвдингу племянником. Но очень недоволен Хаскульд. Ему скучно здесь. Он уговаривает конунга пойти на юг, завоевать славян. Хельги же считает, что пока рано. И Рорик с ним согласен.
– Можешь узнать, сколько у них людей?
– Уже узнала. У Рорика в лагере тысяча двести воинов. У Хаскульда – около трехсот… – Гелия, нахмурясь, смотрела ему в глаза. – И все-таки ты стал другой. Что за женщина у тебя была?
– Славянка, – небрежно дернул он углом рта. – Ты была права, я слишком долго обходился без этого. Теперь мне легче.
Она просветлела. Укоризненно сказала:
– Надо было брать, что предлагали. Тогда не пришлось бы путаться черт знает с кем. Что может уметь совсем молодая, да еще славянка? А теперь мы брат с сестрой, поздно. Значит, ничего не изменилось? Нас по-прежнему на свете только двое, ты и я?
– Да. Иди, светло уже. Увидимся завтра на рассвете.
Наступили странные времена. Днем Дамианос ходил и наблюдал за жизнью русов – то есть, собственно, бездействовал. Он пребывал словно в каком-то оцепенении. Бродил повсюду в сопровождении такого же сонного автоматона и заставлял себя думать не о Радославе, а о деле.
Дело же не двигалось. Ни к Рорику, ни к Хельги аминтеса не приглашали. В такой ситуации вряд ли имело смысл вызывать у рядовых воинов интерес к своей персоне. Поэтому он никого не задирал и не исцелял – просто хотел примелькаться. Вэринги почти не обращали внимания на маленького человека и его безмолвного спутника, зная, что чужак находится под покровительством самого конунга, которому он зачем-то нужен.
Со второй половины дня Дамианос начинал нетерпеливо поглядывать на небо, торопить солнце, чтобы поскорее зашло. С наступлением темноты спешил к капищу лесного бога и оставался там до исхода ночи. Каждый раз Радослава бросалась к нему с одним и тем же радостным возгласом: «Я боялась, что ты мне приснился!». После любви она всегда засыпала, и он, перебирая белые волосы, смотрел, как она улыбается во сне. Эти часы были не менее сладостны, чем объятья. Уходил он тихо, чтобы ее не разбудить. В лагерь приходилось возвращаться бегом, потому что Дамианос всегда задерживался дольше нужного и уже надвигался рассвет, а еще нужно было послушать Гелию.
У нее дело тоже не очень ладилось.
– Я еще не встречала таких скрытных мужчин, как мой Хельги, – жаловалась эфиопка. – Разве что тебя. Обычно мужчины после того, как их ублажишь, начинают много болтать, а этот все время сам выспрашивает. Если же задаю вопросы я, только улыбается и щелкает меня по носу. Он очень привязался ко мне, я это чувствую. Но иногда мне кажется, что он видит меня насквозь.
– Спрашивает ли он про меня?
