— Ну, ты глянь! Тьфу ты, Коровья Смерть[97], Кощеева кость! Ушли! Опять ушли! Хорее Пресветлый, да что же за зверюги такие! Чтоб им колом подавиться! Чтоб их громом поубивало!
Моховики толпились на поляне, размахивали руками и бранились, разозленные очередной неудачей. Перед ними лежало несколько обглоданных костей от старого лося, убитого несколько дней назад нарочно для приманки. Ободранная голова с рогами и обглоданные ноги с тяжелыми копытами были словно оставлены в насмешку: рожки да ножки — знак неудачи.
Уже не раз Моховики пытались обложить волчью стаю на дневке — волки уходили, словно точно знали, когда их будут ловить. Уже дважды выкладывали приманку — волки забирали ее и уходили, не дожидаясь ловцов. Разыскав под снегом старую, вырытую позапрошлым летом ловчую яму, Моховики вычистили ее, поставили на дне заостренный кол, закрыли ветками, накидали снега и положили целого зайца — он до сих пор там и лежал, исклеванный воронами, а волки не подходили и близко к яме. Уже не одному Приваленю, а всем Моховикам казалось, что им противостоит не звериный, а человеческий разум.
— Нет, дети мои, нечего нам больше попусту потеть! — исчерпав запас брани, решил Взимок. — Оборотня просто так не возьмешь, видно, прав был Привалень. Пойду я к Елове — пусть научит, как его одолеть.
— Иди, батька, к Елове, это ты верно надумал! — одобрил его Долголет. — А просто так мы поганому племени не спустим. Хватит с них нашей крови!
Моховики одобрительно гудели.
— Еще хорошо бы у Вешничей Оборотневу Смерть попросить, — предложил Прапруд. — Она же к ним вроде воротилась.
— Да ну ее, Оборотневу Смерть эту! — Взимок с недовольством отмахнулся. — Из-за нее мы в Чуробор ездили, да только даром опозорились. Видно, что в ней было силы, то за века вышло. При нас же оборотня того рогатиной ударили — а толку чуть, и царапины не осталось.
— А как же она упыря того порешила?
— Упыря? — Взимок вспомнил и кивнул. — Да, с упырем она знатно разделалась. Да, видно, осерчала, что Вешничи ее князю продали, вот и утратила силу. От Оборотневой Смерти теперь толку нету. Надобно нам иное средство искать.
— Ну, как знаешь! — со вздохом согласился Прапруд. Ему было жаль терять веру в священный оберег, столько поколений хранивший Вешничей и всю их родню. — Смотри только, Елове не скажи про это. Осерчает.
Но Елова, когда ловцы пришли к ней за советом, только насмешливо фыркнула, сузив глаза.
— Поймайте сперва ветер в поле, перевяжите рыбьими голосами да принесите мне — я вам сплету сеть на того волка! — сказала она. — А без того не ловите — его шкура не про вас! Будет срок — этот волк сам к вам придет! И уж как придет — ворот не затворите!
Не посмев настаивать, ловцы ушли от ведуньи ни с чем, хмурясь и недовольно бормоча что-то в бороды. Им не понравился ее отказ помочь, и особенно не понравилось предсказание, что волк придет сам. Мало какого гостя они приняли бы с меньшей охотой. Разве что чуроборского княжича, которого и Оборотнева Смерть не взяла.
В лесу было еще мокро, стоял свежий весенний дух просыпающейся земли, отсыревшей прошлогодней травы, тонкий, едва уловимый запах свежей молодой зелени. По самым укромным уголкам под кочками и корягами, куда не мог дотянуться солнечным лучиком неугомонный Ярило, еще прятался грязный снег, сплавленный наступающим теплом в неровную ледяную корку. Но все же в лесу была весна — шла середина месяца березеня[98]. Повсюду сквозь толстый рыже-бурый ковер прошлогодних листьев тонкими стрелками пробивалась молодая трава, ветви берез были окутаны полупрозрачным зеленоватым облаком, которое на солнечных полянах сгустилось и налилось зеленью. Лесовик уже проснулся от зимнего сна, зевал, сладко потягивался на солнышке, выбирал сухие травинки из бороды. Проснувшийся Лес был полон тихого шороха раскрывающейся листвы, ветерку снова было с чем поиграть в ветвях.
— Бы-ы-ыстре-е-ец! — разнесся вдруг по лесу протяжный женский голос. Он пролетел по березняку и растаял в осиннике, запутался в серо-зеленых пустых ветвях, словно испугался злых деревьев.
В прогалине показалась тонкая девичья фигура. Из-под беличьего полушубка виднелся подол серой грубой рубахи, кожаные башмаки были потрепанными, грязными, промокшими. Вязаный платок сполз с затылка на шею, открыв рыжеватые волосы, не украшенные ни девичьей лентой, ни венчиком, ни даже простой тесемкой. Две косы лежали на груди девушки, немного разлохмаченные без лент. А лицо ее казалось бледным без румянца и веснушек, и видно было, что это не простая весенняя бледность после зимы, что девушку томит давнее горе. В руках у нее покачивался узелок, она шла неторопливо и размеренно, словно позади у нее остался долгий путь, но и впереди ему не предвидится окончания. И мало кто из знакомцев узнал бы в этой исхудалой бледной Лесовице прежнюю Малинку, дочь Навыки и Приваленя из рода Моховиков.
— Бы-ы-ыстре-е-ец! — Зажав узелок под мышкой, девушка поднесла ладони ко рту и снова закричала, потом замерла, вслушиваясь, как лесное отголосье уносит вдаль ее зов.