— Получилось… — как-то блекло, без эмоций повторил Вилли. — Ты все равно не видел «Вирсавию» Рембрандта! Он ее закончил лишь в этом году, почти одновременно со мной. Как ты можешь сказать, что у меня получилось?! Но ты, тем не менее, прав, Михель! Чертовски прав! Я впервые превзошел своего учителя. Там, у Рембрандта, просто сидит полная женщина, коих маэстро обожает, сидит полностью обнаженной, без загадки, без любви, без идеи, не объемная, плоская… Моя получилась лучше. Я даже не хочу ему показывать, чтобы не завидовал, чтобы не перекупил, как некоторые. Это говорю тебе я как самый пристрастный на свете критик фламандского живописца Вильяма Дроста.
— Продай мне эту картину! — несвижский князь умоляюще устремил свои зеленые глаза на Дрозда. — Я повешу ее в своем замке в самой красивой золотой раме! На самом видном месте!
— Она еще чуть-чуть не завершена, — махнул рукой Вилли, явно не желая продавать свою работу кому-либо, и застенчиво улыбнулся, — а вот эту можешь просто забрать! — и он, подойдя к полотну размером сто пятнадцать на сто тридцать пять сантиметров, сдернул с него серое покрывало.
Взору Михала открылся всадник. Молодой красивый парень в меховой шапке с красной тульей… Михал узнал Кмитича. Словно сам живой Самуэль в знакомом Михалу песочного цвета кафтане сидел в седле и, обернувшись, с едва уловимой улыбкой, которые так умеет схватить Вилли, смотрел в его сторону.
— Господи Иисусе! — только и выдохнул Михал. Он еще не отошел от созерцания девушки, как вдруг — новое удивление. Пуще прежнего!
— Узнал? — улыбнулся Дрозд.
— Как не узнать! Он тут как живой! Это та картина, когда ты с него набросок делал перед охотой? — Михал восхищенно цокал языком, прохаживаясь перед полотном. — Но как, чертяка, похож! Как ты запомнил цвет его лица, тени, цвет его глаз? Матка Боска! Вылитый Самуль Кмитич в свои двадцать два, или сколько тогда ему там было?..
— Только вот конь не вылитый! — скривил губы Дрозд. Михал присмотрелся к коню. И правда, если смотреть на коня, сравнивая его со всадником, то конь получался каким-то непропорциональным: голова и шея явно маловаты, а ноги чересчур вытянуты. Но это только если присмотреться. Если же глядеть на всадника, то картина была великолепна.
— Коня не я писал, недовольно покачал непричесанными волосами Вилли, — это Рембрандта работа.
— Что?!
— Так, его. Вообще весь низ картины — не моей руки писанина. Рембрандту незаконченная картина вначале настолько понравилась, что, когда я полностью закончил писать всадника, он присвоил ее, сказав, что допишет остальное сам. Даже заплатил мне negen gulden[28] за работу, выкупил как бы. Я был не против. Все-таки учитель, да и деньги неплохие. Затем он, или по пьяни, или ученику какому-то неопытному поручил, написал коня. Уродливого. Позже сам разочаровался, хотя кто-то и собирался у него картину купить. Он ей даже название дал для продажи — «Огненный всадник».
— А почему огненный?
Вилли чуть улыбнулся.
— Да по ошибке. Смешная история. Какой-то англичанин увидел мою черновую надпись. Я-то назвал картину «Литовский всадник». Написал графитом сзади по-немецки «Lit Reiter». Англичанин слово «reiter» правильно понял как «rider», то бишь «всадник», а что это за «lit» не знал даже сам Рембрандт. Тогда англичанин решил, что это английское слово «зажженный» или «загоревшийся», ну и спрашивает Рембрандта почти в шутку, мол, сколько стоит твой «Огненный всадник». Учителю такой вариант понравился, и он его и оставил. Правда, картину не продал, сказал, что хочет коня переписать. Причем коня захотел написать оранжевой краской, под цвет огня, чтобы название соответствовало.
— А как же портрет у тебя оказался?
— Сам же учитель мне и отдал. Коня написать нового. Мне стало работу в самом деле жалко продавать в таком виде. Кмитич как живой, а вот конь подкачал. Я картину забрал, думал — закрашу коня, напишу нового, да вот как-то руки не доходят. Нет вдохновения. А сам маэстро, похоже, забыл про «Всадника» либо посчитал, что эта работа не удалась, и не вспоминает о ней. Ему сейчас не до этого.
— А что так?
— Наверное, ты знаешь, его жена Саския умерла, он сейчас живет с другой дамой сердца, с Хендрикье Стоффельс. Она родила ему дочку в этом году. Корнелией назвали. Но дела его как-то плохо пошли в последнее время. Творческий кризис, короче.
— Так может, он и вспомнит про «Кмитича на коне?»
— Поэтому, ежели тебе нравится, то забирай быстрее. Подаришь своему другу Кмитичу. С Рембрандтом я как-то больше не общаюсь. А если он и спросит, то скажу… Мыши съели, — и оба парня рассмеялись.
— Даром не возьму, — посмеявшись, сказал как отрезал Михал.
— Мы же друзья в конце концов! Кмитич тебе тоже друг! Какие могут быть деньги между друзьями?
— Это не между друзьями деньги, — покачал головой Михал, — это за работу деньги. Понимаешь, примета такая. За все нужно платить.
Михал отказался забирать картину даром и достал из клапана кармана своего камзола пухлый кошелек, полный серебряных талеров Речи Посполитой. Дрозд кошелек не брал, бурно протестовал, но в конце концов уступил:
