Конечно, он мог бы заставить потрудиться самого Стефано, но тот неминуемо начал бы задавать вопросы. Обычно Албанус уходил от ответа, отделываясь недомолвками или ложью, но ему давно уже опротивело потакать тщеславию скульптора и делать вид, будто вопросы Стефано и впрямь достойны того, чтобы он отвечал на них. Словом, сейчас ему проще было все сделать самому.
Разбросав в стороны деревяшки, Албанус спрыгнул на пол, опершись при этом одной рукой на печь для обжига. Проклятье! Он резко отдернул ладонь. Шершавая поверхность оказалась горячей...
Дверь открылась, и, с трудом удерживаясь на ногах, в помещение вошел Стефано. Лицо у скульптора было изжелта-бледным, но, по крайней мере, он слегка протрезвел.
– Прикажи дать им плетей, – запинаясь, воскликнул скульптор, вытирая рот рукой. – Ты не представляешь себе, что со мной сделали твои рабы по приказу Вария! Они...
– Болван! – проревел Албанус. – Как ты посмел нагреть печь? Разве я не запретил тебе хоть что-то делать без моего дозволения?
– Но ведь статуя готова, – возразил Стефано. – Ее нужно немедленно отправить в обжиг, иначе глина растрескается, вместо того чтобы затвердеть. Поэтому вчера вечером я...
– Ты разве не слышал, что я приказывал никогда не зажигать огонь в этой комнате? Ты думаешь, я ради развлечения всегда сам зажигаю здесь светильники, утруждая себя рабской работой?
– Если в этой глине такие горючие масла, – заплетающимся языком пробормотал скульптор, – то как же она выдержит, если поместить ее в печь?
– Замолчи! – теперь это был уже не крик, а змеиное шипение.
Под взглядом обсидиановых глаз Албануса, язык Стефано словно прирос к небу, а сам он закаменел на месте.
Албанус с презрительным видом отвернулся от скульптора. Откуда-то он ловко извлек три небольших колбы, обрывок пергамента и гусиное перо. Албанус открыл первый флакон. В нем было немного крови Гариана с добавлением особых снадобий, чтобы она не свернулась. Обмакнув перо в кровь, Албанус старательно вывел на пергаменте имя короля. Затем он присыпал его порошком из другой колбы, – и кровь тут же почернела и высохла. В последнем флаконе была собственная кровь Албануса, которую он нацедил сегодня утром. Ею, поверх королевского, более крупными буквами он написал собственное имя. И вновь порошок высушил кровь.
Негромким голосом читая заклинание, Албанус особым образом тщательно сложил пергамент и, забравшись на возвышение, вложил его в рот глиняной статуи.
Стефано стоял неподвижно, опираясь о стену. При виде странных действий Албануса он не удержался от смеха.
– А я-то гадал, зачем он нужен тебе с открытым ртом...
Под мрачным взглядом Албануса Стефано прикусил язык и сглотнул.
Достав кусочек мела, тайно привезенного из Стигии, страны южных колдунов, Албанус начертал вокруг ног изваяния незамкнутую пентаграмму: звезду внутри пятиугольника, в свою очередь помещенного внутри круга. В те точки, где эти три фигуры встречались, он ставил черные свечи. Затем зажег их и довершил пентаграмму. Широко разводя в стороны вытянутые руки, Албанус спустился с постамента и вернулся на свое место. Слова заклинания теперь звучали громче:
–
С уст Албануса срывались слова Силы, и воздух в комнате наполнился серебряным мерцанием и словно бы сделался гуще. Пламя зловещих свечей сделалось ярким и неровным.
Крохотное зернышко страха проросло в душе колдуна. Огонь! Неужели все вновь повторится, как в прошлый раз?.. Но это невозможно. Невозможно!
Сделав над собой усилие, он отогнал тревожные мысли. Нельзя поддаваться страху, сейчас он должен думать только о могуществе!
– ...
Пламя свечей сделалось выше, но тьма в комнате лишь сгущалась, как будто эти свечи не давали свет, а, напротив, вбирали его в себя. Языки огня вытягивались к потолку. Нараспев произносимые заклинания уже заставили огонь подняться выше головы изваяния. Медленно, точно под напором чудовищного ветра, огненные языки стали склоняться внутрь, пока не встретились над головой глиняной фигуры. Едва лишь это произошло, из места их соприкосновения вырвался яркий луч света, подобный молнии, и вонзился в голову изваяния, обволакивая Гариана с ног до головы равномерным свечением. Это сияние сделалось ослепительно-белым и словно вобрало в себя все тепло комнаты. Сделалось так холодно, что дыхание Албануса превратилось в пар, когда он громким, почти нечеловеческим голосом довершил заклинание:
–
