Итрида рассматривала Даромира, удивляясь тому, какими совершенными бывают люди. Всё – от мягких темных волос, разлившихся по кровати потоками ночной тьмы, до переплетений жил на руках и четких мышц живота – казалось созданным талантливым художником.
Внезапно Даромир забился на постели. Его пальцы царапали грубую ткань простыни, согнувшись, словно когти хищной птицы. Шехх глухо застонал и скорчился.
– Даромир, проснись! Дар! Дар, открой глаза!
Итрида вцепилась в плечи друга и затрясла его, пытаясь разбудить от кошмара. Но шехх не отвечал и не просыпался. Его лицо жалко скривилось; из-под опущенных ресниц потекли слезы. Бродяжница заполошно огляделась по сторонам, увидела ушат и кинулась к нему. Зачерпнула остывшей воды и с оборота выплеснула в лицо Даромиру. Шехх глубоко вздохнул и распахнул глаза.
– Хвала Перкунасу! Что с тобой… – Итрида не договорила: что-то было не так.
Хотя глаза Дара открылись, но взгляд остался слеп. Шехх царапал воздух по-прежнему скрюченными пальцами. Вдруг одна его рука метнулась к шее, и Даромир захрипел, будто что-то его душило. Простыни сбились и пропитались потом и выплеснутой Итридой водой. Бродяжница схватила лицо друга обеими руками:
– Даромир, прошу тебя! Вернись ко мне! Это сон, всего лишь сон. Поверь и вернись ко мне! Вернись в Явь, Даромир, я прошу тебя!
Итрида то ли кричала, то ли шептала. Она и сама не заметила, как ее ладони стали нагреваться – всё сильнее, гораздо сильнее, чем просто от прикосновения к чужой коже. Бродяжница едва успела отнять руки, как они вдруг побелели – а после вспыхнули, словно молния. Итрида вскрикнула и дернула руками, случайно попав по груди Даромира. Парень выгнулся дугой и захрипел, упал на простыни и… заморгал, удивленно глядя на бродяжницу.
– Итрида? Что произошло? Где это мы?
– Ты… Глаза разуй, – ее голос дрогнул.
Да и вся она дрожала, как новорожденный котенок. Даромир огляделся по сторонам, а потом взял Итриду за руку и внимательно всмотрелся в медленно гаснущее свечение. Взглянул на свою грудь, где краснел отпечаток ладони, и криво ухмыльнулся:
– Кажется, я должен поблагодарить тебя. Я шел на твой голос, но мне не хватало сил. А потом пришел огонь. Было больно, но он высветил путь. Иначе я бы не выбрался… – и Даромир медленно и очень нежно поцеловал ладонь девушки.
По ее спине пробежали мурашки, и Итрида мягко высвободила руку. На лице шехха мелькнуло разочарование. Но вместо того чтобы отойти, Итрида легла возле друга и притянула к себе его голову, поглаживая взмокшие пряди.
– Так уж и быть, – шепнула бродяжница в его макушку. – Сегодня я поберегу твой сон.
Даромир недоверчиво глянул на Итриду Шехх выглядел словно ребенок, которому протянули желанный подарок, но он боится, что его обманут и отберут эту вещь. Странная смесь нежности и жалости защемила сердце Итриды, и она спрятала лицо в волосах Дара, не желая, чтобы он прочитал на нем то, о чем она не хотела говорить.
Прошло совсем немного времени, прежде чем дыхание Даромира стало глубоким и спокойным. Следом уснула и Итрида.
В Беловодье верили, что через сны с людьми говорит Навь, открывая тайны мертвого мира. К счастью, в ту ночь она оказалась не слишком разговорчива. Итрида проспала до утра без сновидений.
Анушка толкнула дверь ногой, обеими руками удерживая наполненную до краев кадку. Кряхтя, перевалила ее через порог избы и вздрогнула, когда босые ноги облила ледяная колодезная водица. Анушка поставила ношу на пол, быстро перевязала подол узлом возле коленей, чтобы не замочить, и снова дернула кадку. Худые жилистые руки напряглись, Анушка закусила губу, но все же упрямо потащила воду в глубину избы, туда, где ее ждала тетка с хворостиной наперевес. Завтра явятся сваты, и к их приезду изба должна сиять так, чтобы никто не усомнился: хорошая из Анушки хозяйка выйдет. А после того как свежевымытые полы затопчут красные сафьяновые сапоги, сваты изволят откушать угощений, специально наготовленных невестящейся девицей. И это значило, что после уборки Анушке предстояло до полуночи стоять возле печи, пытаясь из нехитрых припасов соорудить богатый пир.
Анушка плюхнула кадку на пол перед закрытой дверью и перевела дух.
Когда готовишься для любимого – не тяжко. Когда спишь и видишь, как бы поскорее войти в дом, где хозяйкой станешь, – все само спорится да ладится. Пироги получаются пышные и белые, каша – рассыпчатая, хлеб – румяный и хрустящий, щи – наваристые и ароматные. Но к Анушке посватался нелюбый, оттого сейчас ей было тяжко и тоскливо.
Купец Доха из соседней волости – тот самый, что третью жену недавно схоронил, – приметил Анушку на торге и принялся вызнавать о ней у деревенских. Доха годился Анушке в отцы, да и красавцем его никто бы не назвал. Но зато дом у купца был полная чаша, одежду он носил богатую, а перстней на толстых волосатых пальцах сверкало – не счесть.
