Попытался двинуть рукой или ногой и понял, что тело его слишком ослабло даже для таких простых действий. Ему и хотелось слышать объяснения Веселины, и не хотелось. Он знал, что ее слова сломают его, но в то же время желал знать правду.
– Да, – девушка опустила глаза и скомкала фартук. – Ты хороший… человек, Храбрушко, но я тебя не люблю. И не любила никогда.
– А зачем сказала, что снасильничал?
– Я ведь хочу когда-нибудь замуж. За любимого. А если скажу, что сама под навью кровь легла, кто же меня возьмет?
Храбр горько улыбнулся, не открывая глаз.
– Храбрушко…
Веселина попыталась коснуться его пальцев, но Храбр собрался с силами и убрал руку. Веселина снова принялась комкать фартук, кусая губы.
– Мы с твоей матерью тебя спасли. Я энту избушку нашла две весны назад и никому не сказала. Ты сможешь тут отлежаться, я еду принесла и снадобья…
– Мать где? – перебил Храбр.
В горле пересохло, и ему ужасно хотелось пить, но просить о чем-то Веселину было смерти подобно.
– На ручей подалась, воды набрать, – быстро откликнулась девушка.
– Хорошо, – Храбр подышал немного, коротко сглатывая вязкую слюну.
Нахлынули непрошеные воспоминания о белой шелковистой коже под его ладонями, приглушенных стонах и бесконечных звездах на непроглядно-черном небе… Но их заслонили другие образы, страшные, кровавые, и Храбр распахнул глаза.
– А что с Мотяшем?
Веселина отвела взгляд. Храбр почувствовал, как подступают злые, жгучие слезы.
– Благодарю, что мать не бросила. А теперь уходи.
Веселина подняла на него огромные испуганные глаза.
– Храбрушко…
– Уходи, – он с трудом, то и дело переводя дыхание, приподнялся и оперся спиной о стену.
Смертельная бледность залила его лицо, страшно чернели синяки, виднеющиеся из-под тугих повязок на груди. Храбр еще не понял, что нос ему сломали, как и левую руку. Веселина прокусила насквозь губу, разглядывая побитого парня. Она уже выплакала все глаза, сначала – в лесу, потом – здесь, в этой забытой богами избушке, после – на руках у матери Храбра, которая почему-то не оттолкнула и не прогнала ее. Но слезы не сняли ни капли вины, что тяжким грузом легла на плечи и сердце. Веселина смотрела на Храбра и видела, как его любовь к ней – нежная и трепетная, точно его прикосновения в ночь Купалы, – рассыпается в пыль. И дочь головы вдруг отчетливо осознала, что такую любовь она вряд ли когда-нибудь еще встретит.
Веселина тяжело встала с лавки и помедлила, прежде чем тихо сказать:
– Прощай, Храбрушко. И прости меня, если сможешь.
Дверь за ней закрылась бесшумно.
* * *
