Дейтон Лайт
Огонь
Долго, нескончаемо долго вокруг была только тьма. Безграничная, бездонная тьма, у которой нет начала и нет края. В ней вообще ничего нет. И только крошечный замкнутый мирок, окруженный пустотой, сквозь которую невозможно пробиться. Сколько Он ни пытался, так и не смог разбить оковы вечного плена. Будто что-то не пускало его, цепко держало в своих объятьях. Иногда смутные вспышки света озаряли безграничные владения тьмы. Тогда Он просыпался от вековой дремы, снова и снова силился раздвинуть стены своего мира. Каждый раз Он ощущал, что для победного прорыва не хватает какой-то крупицы… Тщетно. Тьма не отступала.
Сотни тысячелетий ничего не менялось. Но однажды Он увидел свет. Но теперь это были не смутные вспышки, нет! Тысячи тысяч мерцающих нитей тянулись к нему со всех сторон. Нити продирались сквозь чернильную тьму, некоторые отступали, сворачивали в сторону. Часть погасла, не выдержав столь сильного противодействия. Но большинство жадно тянулось к Нему, и тьма неохотно поддавалась их напору. Все ближе и ближе… Светящиеся струи замедлялись, в какой-то момент даже почти остановились – тьма сопротивлялась все яростней… И тогда Он понял, что значит для него этот свет – жизнь, небывалую силу, долгожданный выход из заточения. Он рванулся навстречу, рванулся, разметав ненавистную тьму в клочки, впитал в себя все эти тысячи ярких, искрящихся потоков, соединился с ними.
С каждой нитью его узкий мирок-темница становился все больше, границы рушились. Он будто учился познавать окружающее чужими глазами, чужими ощущениями. Все меньше оставалось невозможного.
И Он осознал себя. Единое существо с тысячами тысяч мельчайших крупинок, каждая из которых с величайшим трепетом ожидает приказов, за величайшее счастье почитает исполнить их немедленно. Теперь Он – это бессчетное число вернейших частичек-слуг, готовых броситься в бессмысленную атаку, бездумно отдать жизнь, выполняя желание… свое собственное?
Реди, ну сходи ты, пожалуйста! Жизни же не дадут! – Мать умоляюще взглянула на Редара. – Ладно, ладно… Юноша прихватил плетенку для воды, копье и выбрался наружу. Сразу же невыносимым зноем ударило пустынное солнце. Сегодня что-то очень уж жарко. Да еще вода утром закончилась – вот братишки и ноют весь день. Пить-то хочется, и не объяснишь им, несмышленышам, что отец вернется с охоты хорошо если к закату и тогда сходит к источнику.
Впрочем, Редар уже и сам не мальчик, совсем скоро его шестнадцатые дожди. Может и сам сбегать быстренько, благо вода недалеко – прямиком через солончак не больше сотни перестрелов, места изведанные, почти безопасные. Зато отцу, когда придет, не придется сломя голову лететь к источнику, торопясь поспеть до захода солнца. Он сможет спокойно отдохнуть. Глядишь, и похвалит даже, как в тот раз, когда Редар удачно подбил камнем песчаную крысу.
– Молодец, сын, – сказал он тогда, – хороший охотник у меня растет! Не стыдно будет перед людьми, когда они скажут: а Редар-то, Ломаров сынишка, весь в отца пошел!
Под ногами звучно хрустела земля, высохшая в труху с прошлого сезона дождей. Юноше даже не верилось теперь, что еще четыре луны назад почва здесь была влажная, копнешь лунку – сразу собирается лужица солоноватой воды. Теперь влага осталась только у маленькой впадины к восходу. Да и там ее было немного – мутная, соленая… но все лучше, чем горький сок кактусов гувару, после которого остается противный вкус на языке, а пить все равно хочется, даже сильнее, чем раньше.
Редар шагал. Рыжая полоса горизонта шла волнами и ломалась – от раскаленной, растрескавшейся глины восходили потоки жара, границы пустыни и воздуха смешивались, плыли в мутном мареве. Старики говорили, что в древние времена на этом месте простиралось бескрайнее море – бесконечность чистой, прохладной воды. Редар не очень верил старикам, думал: зачем может быть так много воды? В чем тогда ее ценность? Он остановился, зажмурил глаза, попытался представить себе море. Безуспешно: он никогда не видел его, всю жизнь Редара окружал лишь белый песок, пересохшая глина, солончаки и слепящий кружок солнца в небе…
