Агриппина так сильно вцепилась в занавес, что чуть не разорвала его. Как же люди не видели игру Юлии Селены? Приют для больных, ради всех богов! Где они могли оставаться столько, сколько нужно и пользоваться уходом обученных сиделок. Во всем мире нет больше другого такого заведения. Это была хитрость, в этом Агриппина не сомневалась, этот остров-приют и это непристойное строение с устремленными в небо колоннами служили только для того, чтобы обеспечить Юлии Селене место в сердцах людей.
Чтобы ее сын, а не мой стал следующим императором!
Наконец она ее увидела. Белая льняная стола, платок, хорошо знакомый ящик из эбенового дерева через плечо выделяли ее. Юлия Селена вышла из маленького каменного домика и направилась по тропинке в северную часть острова. За ней по пятам следовала ее «тень» — Пиндар, слабоумный, появившийся в один прекрасный день на острове и с тех пор никогда не покидавший Селену.
Агриппина присмотрелась повнимательнее. Когда Юлия Селена приблизилась к Домусу, мужчины бросили работу и поприветствовали ее бурными возгласами. Изменчивый мартовский ветер, подувший с запада, вдруг резко изменил направление и, шипя, подул на запад. Он подхватил паллу Селены и высоко поднял ее, так что стал виден ее округлившийся живот.
Агриппина опустила занавес. Она увидела достаточно. Все верно. Юлия Селена беременна.
Только велев уносить ее паланкин от берега реки, она была в состоянии размышлять. В минувшие пять с половиной лет Юлия Селена не представляла для нее угрозы, но теперь она стала опасной. Агриппина знала, что делать. Ребенок Юлии Селены и Домус не должны уцелеть.
Каждый раз, заходя к Паулине, Ульрика пыталась убедить себя, что идет не ради Эрика. И когда они встречались, она, глядя ему в глаза, как будто старилась не замечать, что ее сердце начинало вдруг бешено колотиться. Ульрика готова была признать, что семь лет назад, когда ей было двенадцать, она испытывала к Эрику своего рода сестринскую симпатию, но о любви, вероятно, не могло идти и речи. Это было совершенно невероятно.
Ульрика часто заходила к Паулине. Дом, где жила она со своей матерью и Андреасом, своим отчимом, находился неподалеку, она приходила, потому что любила маленького Валерия, как брата. Она помогала ему в учебе, она играла с ним, каждый давал другому то, чего другому в жизни не хватало.
Она нашла Валерия в перистиле, где он сидел и ждал прибытия первых гостей, приглашенных в этот вечер Паулиной на большой праздник. Ульрика подкралась к нему сзади, схватила и подкинула его высоко в воздух; Валерий вырывался и бешено болтал ногами.
— Ух, мой маленький братишка, — задыхаясь, воскликнула Ульрика и опустила его, — слишком уж тяжелым становишься ты для этих игр. Тебе ведь уже шесть лет, настоящий большей мальчик.
Но когда она хотела выпрямиться, Валерий еще крепче свел руки у нее на шее.
— Не уходи, Рикки, — попросил он.
Она опустилась перед ним на колени и убрала прядь волос с глаз, которые умоляюще смотрели на нее из-под сведенных бровей.
«Чего он всегда так боится?» — думала она.
Паулина была хорошей матерью, но у нее было слишком много дел, и она не всегда видела, в чем нуждался малыш. Ульрика вспомнила, что и сама в детстве частенько чувствовала себя одиноко, чувствовала, что она путается под ногами у взрослых.
— Не лучше ли будет, если я пойду на праздник, Валерий?
— Ну, против праздника я ничего не имею, Рикки. Я только не хочу, чтобы ты выходила замуж за Друса.
Лицо Ульрики омрачилось. В такие минуты эти двое были похожи на брата и сестру, два юных лица, которые походили друг на друга из-за своей мрачной серьезности, как зеркальные отражения. Но через мгновение Ульрика снова улыбалась.
— За кого бы я ни вышла замуж, братишка, — бодро сказала она, — ты всегда сможешь приходить ко мне.
— Да, но тогда я не смогу жить вместе с тобой.
— Но ты ведь и сейчас не живешь со мной.
Валерий сделал задумчивое лицо. Она права, и все же это нечто другое. Рикки жила через несколько домов от него и приходила почти каждый день. Он чувствовал, что все изменится, если она выйдет замуж, он только не знал точно как.
— Тогда у тебя скоро появится собственный маленький мальчик, и ты забудешь меня.
— Но, братик! — Она взяла его на руки и прижала к себе. — Что за мрачные мысли!
И все же отрицать этого она не могла. Не важно, за кого она выйдет замуж, она уедет, и — во всяком случае, она надеялась на это — у нее будут свои дети.
Ульрика вдруг рассердилась на Паулину. Она не должна была говорить о таких вещах в присутствии мальчика. Хотя бы потому, что Ульрика не имела ни малейшего намерения выходить замуж за Друса. Мысль об этом была столь же нелепа, как и мысль о том, что она могла любить Эрика.
