И для времени неуязвим. Эдмондс в одиночестве сидел за ужином, не в силах проглотить кусок, и ему мерещилось, что в комнате перед ним стоит Лукас, чье лицо в шестьдесят семь лет выглядит моложе, чем его в сорок три, меньше повреждено страстями, мыслями, пресыщенностью, крушениями, - и видел Эдмондс не копию их пращура, старого Карозерса, и не карикатуру на него, а лицо, в котором сохранились по наследству и воспроизвелись с совершенной, ошеломляющей точностью черты и образ мыслей целого поколения предков, именно такое, каким его увидел утром сорок пять лет назад Айзек Маккаслин: собирательное лицо, забальзамированное и слегка усохшее, целого поколения яростных и непобежденных молодых солдат-южан, - и он подумал с изумлением, очень, близким к ужасу: {Он больше Карозерс, чем все мы, вместе взятые, включая самого Карозерса. Он и порождение, и вместе с тем модель для всей географии, климата, биологии, которые произвели старого Карозерса, и нас, остальных, весь наш несметный, неисчислимый род, утративший ныне лицо и даже имя, - за исключением его, который сам себя сотворил и сохранился, остался цельным, презирал, как, наверно, презирал старый Карозерс, всякую кровь - и белых, и желтых, и краснокожих, и в том числе свою собственную.}
II
Уже в потемках он привязал лошадь к забору Лукаса, прошел по каменной дорожке с бордюром из битого кирпича, закопанных торчмя бутылок и тому подобного и поднялся на крыльцо. Лукас в шапке, стоя, ждал у входа, силуэтом на фоне горящего очага. Старуха не встала. Она сидела, как днем в лавке, неподвижно, чуть подавшись вперед, сложив высохшие руки поверх белого фартука; на сморщенной трагической маске лежали блики от очага, и сегодня Эдмондс в первый раз увидел старуху без глиняной трубки, с которой она не расставалась ни во дворе, ни дома. Лукас подтащил к нему стул. Но сам не сел. Он отошел и встал по другую сторону очага. Теперь огонь осветил и его: широкую бобровую шапку ручной работы, подаренную пятьдесят лет назад дедом Эдмондса, лицо бедуинского склада, тяжелую золотую цепочку поперек расстегнутого жилета.
- Ну, что это все значит? - сказал Эдмондс.
- Она хочет разводиться, - сказал Лукас. - Хорошо.
- Хорошо? - сказал Эдмондс. - Хорошо?
- Да. Сколько это будет мне стоить?
- Понятно, - сказал Эдмондс. - Если платить должен ты, она развода не получит. Ну, на этот раз дело такое, что тебе никого облапошить не удастся. Ты, старик, не золотоискательную машину сейчас продаешь или покупаешь. И мул ей ни к чему.
- Я согласен разводиться, - сказал Лукас. - Просто хочу знать, сколько это будет мне стоить. Почему вы не разведете нас, как Оскара с этой желтой девкой из Мемфиса, которую он привез прошлым летом? Да не просто развели, а еще сами отвезли ее в город и купили ей билет на поезд до Мемфиса.
- Потому что они не очень крепко были женаты, - сказал Эдмондс. - Она, видишь ли, бритву носила и рано или поздно полоснула бы его. А если бы сплоховала, промахнулась, Оскар оторвал бы ей голову. Он только этого случая и дожидался. Вот почему я развел. А ты не Оскар. Это другое дело. Послушайся меня, Лукас. Ты старше меня; не спорю. Может, у тебя и денег больше, чем у меня, - я лично в этом не сомневаюсь; и разума у тебя, может, больше, - а в этом ты не сомневаешься. Но так нельзя.
- Не мне говорите, - ответил Лукас. - Ей скажите. Это не моя затея. Мне и так неплохо.
- Ну да. Конечно. Пока ты делаешь то, что хочешь - проводишь все время, не занятое сном и едой, на речке и заставляешь Джорджа Уилкинса таскать для тебя эту чертову... эту чертову... - Тут он остановился и начал снова, стараясь говорить не только потише, но и поспокойнее, и сначала это ему даже удавалось: - Сколько я твердил тебе, что никакого клада тут нет. Что ты зря теряешь время. Но это полбеды. По мне, вы с Джорджем Уилкинсом можете бродить там, пока не свалитесь. А тетю Молли...
- Я мужчина, - сказал Лукас. - Я тут хозяин. В моем доме я распоряжаюсь, все равно как вы, или ваш отец, или его отец - в вашем. Довольны вы тем, как я на своей земле работаю и сколько урожая снимаю? Так?
- Доволен? - сказал Эдмондс. - Доволен?
Но Лукас даже не прервал свою речь:
- И пока я это делаю, я буду распоряжаться свои ми делами - и был бы здесь папаша ваш, он первый бы вам сказал, что так и надо. А потом, мне скоро хлопок собирать, и тогда перестану искать каждую ночь. Буду искать только в субботу ночью и в воскресенье ночью. - До сих пор он обращался как будто к потолку. А теперь посмотрел на Эдмондса. - Но эти две ночи - мои. В эти две ночи мне ничью землю пахать не надо - пускай кто хочет называет ее своей.
- Что ж, - сказал Эдмондс. - Две ночи в неделю. И начнется это с будущей недели - хлопок у тебя кое-где уже поспел. - Он повернулся к старухе. - Ну вот, тетя Молли, - сказал он. - Две ночи в неделю, и одумается, даже Лукас твой скоро одумается...
