Огонь подобный солнцу полностью

— Собираются воевать с Пакистаном. — Коэн резко взмахнул рукой; мухи сердито зажужжали над ребенком. — Я пришел заменить Стила.

— Кто это сказал?

— Наш босс.

— Стил на Кали Гандаки.

— Он убит в Катманду.

— Всего три недели назад мы дали американцам за оружие много «вечного снега». Почему нужно больше?

— Сейчас в Америке многие предпочитают дружить с Китаем. Но в нашей стране «вечный снег» ценится все больше, а его проще найти у вас.

Старик о чем-то поговорил с «Бессмертным» по-тибетски.

— Ты, — обратился он затем к Коэну, — принесешь нам что-нибудь из оружия. Мы должны посмотреть. А потом мы поговорим о плате. — Он почесал подбородок. — Много лет американцы привозили нам русское оружие, оно лучше. Почему теперь американское?

Коэн снял очки и протер их рубашкой.

— Когда идет дождь, на жажду не жалуются. Это то, что у нас есть.

Старик встал.

— Тогда через два дня.

— Через четыре. Два дня туда, два — обратно.

— Как Стил оказался в Катманду, если он должен быть с нашими людьми на Кали Гандаки?

— Потому что бомба разбилась. Он провалился и был убит.

— Что разбилось?

— Огонь, как солнце.

— Я не знаю такого.

— Бомба, чтобы убить китайцев.

— Я не слышал об этом. — Старик глянул на «Бессмертного», но тот покачал головой. — На Кали Гандаки должно было быть только оружие. Этот огонь вез Стил?

— Хоу. Она разбилась в каньоне под Муктинат. Кому из твоих людей это известно?

— Никому, если об этом не знаю я.

Старик опять взглянул на «Бессмертного».

Коэн встал.

— Ты знаешь новый адрес и имя человека, с кем ты теперь будешь иметь дело?

— С кем?

— Покажи мне прежний адрес.

«Бессмертный» вынырнул из палатки. Старик повернулся к Коэну.

— Мы подождем его на улице.

— Я останусь здесь. Лучше не обнаруживать себя.

Старик вернулся на свое место.

— Как хочешь. — «Бессмертный» вернулся с клочком бумаги. Старик повернулся к Коэну. — Я не могу показать тебе это без разрешения Стила.

— Теперь Стил уже ничего не может разрешить, а я не могу дать тебе новый адрес, пока ты не покажешь мне прежний.

— Почему?

Коэн счел возможным улыбнуться.

— Как я могу быть уверен, что ты именно тот, с кем следует иметь дело? — Он направился к выходу. — Не увидев прежнего адреса и имени, я не могу дать тебе нового, как и договариваться с тобой насчет оружия. — Он вышел на улицу, обесцвеченный солнцем пыльный воздух показался ему чуть ли не прохладным после душной палатки. Тибетца с «Калашниковым» уже не было. Судя по солнцу, где-то час: Пол уже мог добраться до Фу Дордже. «Узнав имя и адрес, мы могли бы достать их всех». Старик стоял перед ним.

— У тебя есть бумага?

— Для чего?

— По инструкции я должен дать тебе новый адрес в обмен на тот, что у тебя. — Кивком головы старик показал на рассыпанные по равнине белые палатки. — Китайцы украли земли моего народа. Они убивают наших детей, уничтожают наши дома, поля, храмы. Сжигают наши священные книги. Но они ни за что не победят нас. Мы никогда не сдадимся. — Он улыбнулся. — Было бы неразумно предать нас.

— Если ты боишься, что я это сделаю, нам незачем продолжать разговор.

— Я боюсь доверять кому-либо.

Помедлив, старик протянул Коэну клочок бумаги:

Коэн порвал его.

— Я напишу новый. — На бумаге, которую принес высокий тибетец, он написал печатными буквами вымышленный адрес на Аппер Ист Сайд и протянул его старику. — Напиши это на конверте и отправь — к вам придут.

— Но через четыре дня ты вернешься. — Старик сделал знак высокому тибетцу, который достал из своего одеяла кожаный мешочек с гашишем и протянул его Коэну. — Это тебе на дорогу, — он оскалился в улыбке, затем крепко схватил Коэна за локоть. — Тебе известно, как мы поступаем с теми, кто нас предает? — Он ткнул пальцами Коэну под ребра. — Мы разрезаем здесь, залезаем рукой под ребра и сдавливаем бьющееся сердце. Не слишком быстро, немного отпускаем, потом сжимаем опять. Через некоторое время, несколько часов, а может, дней, мы раздавливаем его. Это мучительная смерть.

Коэн улыбнулся.

— От того, кто боится смерти, мало толку.

— Бывает так, что жизнь становится страшнее смерти, — ухмыльнулся старик.

Мухи ползали здесь, по-видимому, уже несколько часов. Некоторые из них увязали в засохшей крови, другие безнаказанно разгуливали по ее запекшейся корке, местами потемневшей почти до черноты. Сирэл лежала, неестественно изогнувшись, в середине комнаты. Ее глаза остекленели, шея была перерезана до окровавленно-белой кости. Позади нее, распластавшись вниз лицом, лежали ее родители, мальчик — под телом матери.

Пошатываясь, он вышел в другую комнату и упал на пол, ощутив на лице тепло еще не потухших углей очага. К горлу подступила тошнота, он попытался подавить ее; попав не в то горло, она душила его. Он сплюнул в очаг.

«Жизнь — насмешка, Сирэл. Она была бессмысленной. Нереальной. Ее вообще не было. Не плачь по ней. Лучше умереть. Смерть помогла тебе». Черные блестящие глаза Сирэл смотрели на него.

— Смерть помогла мне? — беззвучно спросили ее губы.