– Уб... людок... – проквакал тот, брыкаясь. Джил влепила ему оплеуху, с ухмылкой выслушала ответный вопль, отвесила еще одну. «Погоди-ка», – сказал ей Джон. Горбун задышал, с хлюпаньем втягивая затхлый воздух, а Джон всё присматривался и присматривался к нему; тот вдруг натужно, с горловым свистом прокашлялся, очень знакомым движением повел головой – будто за шиворот затекла вода – и тогда Джон, наконец, вспомнил.
– Клифорт, – сказал он. – Баз Клифорт. Кабак «У Тилли». Верно?
Горбун вытянул губы трубкой и с оттяжкой сплюнул красным.
– Что с тобой стало? – продолжал Джон. – Ты же был нормальным.
Клифорт оскалился.
– Это всё ты! – просипел он. – Это ты меня тогда легашам сдал. В «Тилли» нашел и сдал. А потом судья мне девять лет вкатил. Девять лет, сука-вошь! На траханных рудниках!!
Джон расправил плечи и сунул револьвер в кобуру.
– Как ты догадался, что я ублюдок? – спросил он.
Клифорт заёрзал, силясь принять сидячее положение. Горб мешал ему, скованные руки беспомощно топорщились в блестящих полукружьях наручников.
– Время было подумать, – сказал он, пыхтя. – Девять лет. В забое крепь обвалилась, сука-вошь. Прямо по спине шарахнула. Когда в лазарете валялся – всё думал. И сообразил. Не мог ты меня опознать. Рожи моей никто не знал. А ты тогда в «Тилли» пришёл. Я ещё подумал: странный парень, сука-вошь, шатается, всех за руки трогает. Не пьяный, вроде. И меня схватил. Подержал, отпустил и на улицу вышел. Думаю, всё, допиваю и сваливаю. Ну, допил. Только встаю – констебли в кабак лезут. И прямо ко мне.
А ведь он не один такой, подумал Джон. Сколько людей из тех, кого я читал, потом сложили два и два – и поняли, с кем имели дело? Финн Хитчмен, к примеру – он понял? Неглупый ведь мужик. Ох, не в последний это раз мне записочку подбросили...
– В общем, так, Баз, – сказал он. – Парень ты, конечно, резвый. Решил и денег срубить, и на сыщике-ублюдке отыграться. Да только я, видишь, проворней оказался. Теперь слушай и не пропусти ничего. Жить – пока живи, мразь поганая. Но, если кто-нибудь про меня узнает – хоть одна душа, хоть шлюхе в борделе проболтаешься – приду и убью. Терять мне нечего, ублюдкам в Дуббинге места нет. Так что помирать будешь долго. Всё ясно?
Клифорт покряхтывал, кашлял, напряженно вертел головой. Джон помнил этот жест – тогда, «У Тилли», сидя за столиком и озираясь, Баз точно так же дергал шеей. Словно вода затекла за шиворот.
– Ясно, – буркнул горбун. – Браслеты сними...
– Обойдёшься, – сказал Джон. – Пошли, – бросил он Джил и шагнул в коридор. Там его ждал сюрприз: из боковой двери – был в этой халупе, оказывается, ещё один закуток – торчала седая всклокоченная голова.
– Баззи? – шепеляво позвала голова. – У тебя кто, Баззи? Ты кого привел? А?
Она уставилась на Джона невидящими глазами. Закуток, откуда она высунулась, источал миазмы.
Клифорт, оставшийся в задней комнате, сипло застонал.
– Браслеты! – взвизгнул он. – Браслеты снимите! Эй!.. Д... Джон! Барышня!
– Баззи?! – заволновалась голова. – У тебя опять гости, что ли? Ась? Опять нажрался, подлюка? Я т-тебе сейчас...
– Идите спать, мамаша! – с мукой закричал Клифорт. – Джон! Браслеты сними!! Как человека прошу! Ключи хоть дай, сука-вошь!
– Я тебя, засранец, научу кого попало водить! – пообещала голова. – Слышь, Баззи! А ну иди сюда!
– Браслеты! – кричал Клифорт. Джон сжал зубы.
– Дай ключ, – сказал он тихо. Джил вложила ему в ладонь ключи от наручников. Джон вернулся к горбуну и освободил его. Клифорт проворно слез с кровати и, вертя головой, захромал к матери.
– Опять! – донесся его голос из закутка. – Обделалась опять! Ну что за херня, мамаша! Сколько можно!
– Баззи! Ты кого привел!
– Лежите, мамаша! Говно ваше убирать буду! Лежите уже!
– Баззи!
– Мамаша, сука-вошь!
– Баззи! Ты кого...
Миазмы усилились. Джон отдал наручники Джил.
– Пойдем, что ли, – буркнул он. Джил кивнула, спрятала наручники и, хрустя песком по немытому полу, ушла на лестницу. Джон воровато оглянулся. Из закутка неслись причитания Клифорта и вопли его мамаши. На полке уныло светилась керосиновая лампа с захватанным, треснутым стеклом. Со стен лоскутами свисали доисторические обои. Здесь больше некого было побеждать.