Потребовалось более четырех часов, прежде чем конвой был готов начать движение по маршруту. Транспорты выстроились в восемь колонн с интервалом по полмили. В каждой колонне следовали в одной миле один за другим по пять-шесть «Либерти». Центральное положение в конвое занимал крейсер противовоздушной обороны, сопровождаемый двумя эскортными авианосцами, с которых то и дело поднимались в воздух и садились обратно самолеты воздушного прикрытия.
«Джоном Карвером» командовал Мейер, американец немецкого происхождения. Чтобы познакомиться с ним и договориться по некоторым неясным вопросам, связанным с нашим пребыванием на транспорте, Паластров и я поднялись на мостик.
— Очень приятно иметь на борту подводника, — Мейер протянул мне сухую, костлявую руку, изобразив на тонких губах что-то похожее на улыбку. — Теперь мы с вами вместе будем подвергаться подводной опасности.
— Только сейчас на борту вашего «Либерти» я читал, мистер капитан, журнал «Лайф». Там пишут, что немецкие подводные лодки уже не опасны, — возразил я.
— Правильно! Для журнала не опасны. — Слова Мейер а рассмешили американских моряков, стоящих на мостике. Они придвинулись к нам. — Этот «Лайф», знаете, как называют?
— Нет.
— «Эх, и лайф! Лучше бы смерть»[13]. Все на мостике снова рассмеялись.
— «Лайф» пишет, а немецкие лодки воюют, — вставил высокий американец, посасывавший длинную, словно по росту подобранную трубку.
— Ваши немецкие коллеги воюют так, что даже вот такое охранение, — Мейер обвел рукой круг, — им нипочем... топят нас — и все...
— Да, для хороших подводников, конечно, охранение только помеха, — согласился я. — Но журнал пишет, что немецкие подводники деморализованы и... плохо воюют...
— Журнал сам деморализован! — перебил капитан снова, поджав свои бескровные губы. — Немцы чувствуют себя хорошо...
С Мейером мы быстро договорились по всем вопросам. Он разрешил матросам и старшинам небольшими группами выходить на верхнюю палубу, пользоваться санитарными узлами наравне с экипажем «Джона Карвера», провести экскурсии по кораблю, организовать вечер самодеятельности. Но когда вопрос коснулся транслирования в кубрике последних известий из Москвы, возникли затруднения.
— Зачем матросу политика? — с заметной неприязнью говорил капитан. — Молодому человеку нужны музыка, танцы, девушки, вино. Музыку мы транслируем, танцевать разрешаем, а вино и девушек они найдут в Англии.
— Простите, у нас другие порядки, — продолжал я настаивать, не обращая внимания на усмешки американских моряков.
— Мистер командер, я не могу разрешить транслировать московскую станцию, — решительно заявил Мейер. — Вы лично, если хотите, можете слушать через офицерский приемник в штурманской рубке. И то... я бы на вашем месте не тратил на это времени. А матросы... давно известно: чем матросы меньше знают, тем лучше для них и для дела. Я бы развлекал их как-нибудь иначе.
Мне пришлось удовлетвориться возможностью самому прослушивать сводки Совинформбюро и рассказывать о них матросам и старшинам.
Имея общую скорость в девять узлов, конвой держал курс на остров Медвежий, с тем чтобы — на его траверзе повернуть на запад и обойти с севера норвежское побережье, оккупированное фашистскими войсками.
К вечеру четвертого дня конвой подходил к району этого каменного острова, одиноко брошенного в Северном Ледовитом океане на полпути между материком и архипелагом Шпицберген.
После очередной беседы с матросами и старшинами мы с Паластровым вышли из кубрика и направились к себе в каюту. На палубе нас догнал Свиридов.
У матроса был озабоченный и словно бы виноватый вид.
— Товарищ капитан третьего ранга, — Свиридов понизил тон до шепота, — эти... вот тот...
— Кто?
— Джон Бурна... все время агитирует наших матросов ехать в Америку. Говорит, там чуть ли не рай, а у нас плохо. Говорит, он сам тоже чех, Иваном его звали, а теперь Джон...
— Так чем же Джон лучше Ивана?
Неожиданный вопрос заставил Свиридова на момент растеряться. Мое шутливое отношение к очень важному, как он полагал, сообщению сбило его с толку.
— Он оскорбляет нас, товарищ капитан третьего ранга.
— А вы отвечайте тем же.
— Чем? — Свиридов вопросительно взглянул сперва на меня, а затем на капитан-лейтенанта.
— Доказывайте, что у нас лучше, — подхватил Паластров, — и агитируйте его ехать к нам.
— Такого гада к нам нельзя, товарищ капитан-лейтенант. У него нет родины! — возразил матрос.
— Вот вы ему так и говорите, — вставил я. — Люди, которые изменяют родине и уезжают в чужие страны только потому, что сегодня там картошка стоит на две копейки дешевле, — изменники и гады. Он тогда поймет, что вы его тоже считаете гадом.
— Мы ему без намека... прямо так говорим... что он гад, изменник, предатель и... еще крепче... говорим кое-что, но... он не оскорбляется. Вот если бы вы разрешили...
— Что я должен разрешить?
— Бока немножко... помять.
— Вы с ума сошли? — я разозлился. — Вы, комсорг, говорите тàкие вещи?
