Но сигнализация пиликала не зря и скоро дала о себе знать. Когда они уже спускались по лестнице, повернув картину боком, двери Лувра распахнулись, и в холл ворвались жандармы — три девушки в зелёной форме, чёрных ботинках и низких цилиндрических фуражках. Звонкими голосами они потребовали опустить награбленное на пол, стать лицом к стене, а руки заложить за голову. Они совершенно серьёзно целили в Рыгора и бабушек свои маленькие автоматы, и алтарь пришлось снова бросить. Старушки со слезами указывали гневными пальцами на Рыгора, а тот прыгнул и согнулся, спрятавшись за белой балюстрадой, ограждающей лестницу. «Вот дерьмо», — думал он с большой досадой и хмурился.
— Бросай оружие! — и девушки затопотали по лестнице к нему.
— Держи мерзавца! — подначивали старушки, синхронно трясясь от злости.
Пригибаясь, Рыгор помчался по балкону, окружающему холл. Жандармы не сразу поняли его хитрость, и бежали за ним все втроём. Одна щёлкнула автоматом и выпустила по нему короткую трескучую очередь — тра-та-та! Брызнули каменные крошки, взлетела сухая побелочная пыль. Бах! — выстрелил он наугад, назад. Не чувствуя ног, перепрыгивая через десять ступеней, Рыгор пронёсся по противоположной лестнице, под визг пуль переметнулся по холлу и вихрем вырвался наружу.
— Стой! Стой!
Тра-та-та! Тра-та-та! Зайцем петляя по улочкам, рысью перелетая мосты, диким кабаном проламываясь сквозь кусты. Оглянулся и — Бах! Бах!
— Стой! Уходит, гад! Держи его!
Тра-та-та! Через перекрёстки на красный, тяжёлой тенью сквозь гулкие тоннели, спринтером по транспортным развязкам. «Давно я так не бегал! Сучки, совсем меня загнать решили!» Тра-та-та! Бах! Просёлочная дорога, но вроде не та, которая… Как же там Жюли? По лугам, по полям, по виноградникам — к пристани. По шатким доскам, с разбегу — в воду!
— Вон он! Нырнул! Видишь? Да вон же, поплыл! Вот сволочь!
Отдуваясь и отфыркиваясь, Рыгор сильными сажёнками плыл к другому берегу.
Лявон проснулся под нежной зелёной берёзкой, на свежей траве. Крохотная гусеничка опускалась к нему на плечо, мученически извиваясь. Он закрыл глаза, полежал, но сон уже не шёл. Сел, коснувшись рубашкой гусенички, и она, обретя желанную поверхность, тут же поползла куда-то в сторону. Его берёзка росла на краю низкого, невнятно-тёмного леса. Прямо перед ним стояла ветхая хижина, со стенами из кривых серых палок и соломенной крышей, напротив хижины кренился во все стороны низкий плетень с огородцем внутри, а ещё дальше, за камышовыми зарослями, виднелась река. В камышах, опустив голову и помахивая тонким хвостом, стояла задумчивая коричневая корова. Повеял ветерок, и Лявона накрыло сладким цветочным запахом. Он повернул голову: слева, на солнечном пригорке, качались сотни разноцветных ромашек-космей, а посреди этого колеблющегося яркого облака стояла, приподняв ладони над лепестками, высокая женщина в сиреневом сари.
Он оборота стало больно обожжённым плечам и шее, но женщина была искупающе красивой. «Возможно, она кажется мне высокой из-за того, что находится выше меня, на холме?» Она шла к нему, с красной точкой между бровями, с коротко остриженными светлыми волосами, улыбаясь, касаясь пальцами космей.
— Встань, пойдём, я омою тебя, — позвала она, приближаясь, — Ты весь сгорел. Хорошо, что тебе удалось заснуть, сон исцеляет. Как тебя зовут?
— Лявон.
Плавная, но упругая походка, расслабленное движение по математически точной линии — от берёзы к камышам. Он шёл за ней, в ароматном облаке. Остановилась — ростом с него или даже чуть выше. Взглянув в глаза, назвала себя: Лакшми. Велела раздеться для омовения, и Лявон послушно стал расстёгивать пуговицы. Ей было около тридцати. Или около сорока? Как мучительно снимать рубашку — кожу будто жгут огнём! Разувшись, он потрогал ногой текучую речную воду.
— Нет, Лявон, не сюда! Вода не поможет тебе.
Лакшми указывала рукою под корову. Мелькнуло сомненье — не бред ли? Нагнулся, стал на колени, подполз, лёг. Замычит ли? Молчала. Пахло землёй, сладким навозом, цветами. На коровьих локотках коричневая шерсть завивается в хохолки. Приговаривая тихие, спокойные слова, Лакшми гладила корову по вымени — сухой звук кожи о кожу. Капнуло, полилось молоко, тёплое, белое. Осторожными ладонями она омывала его спину. Зуд ожогов стих, жжение сгладилось, багровые трещины смылись, как штрихи карандаша.
— Почему ты чихаешь, Лявон?
