К Синепупову стали водить русокосую девицу-сироту Верку. Так она исчезла куда-то вместе с отрядом. Надо думать, что тяжелый крест выпал ей на долю.
Рядовых казаков обслуживали бобылка Полька-толстая и Юлька-Марынишка, дочка бобылки Марины. По матери ее звали потому, что отец был неизвестен. Юлька-Марынишка долгое время была сущей язвой местечка Холопенич. Рослая, здоровая, бесстыжая, с калмыцким типом лица, она после ухода казаков промышляла воровством. То белье с чердака или сарая выкрадет, то курицу или поросенка стянет, а иногда в клеть заберется или под амбар подкопается и более серьезно обчистит мужика. Многим приемам она научилась у казаков, а многому в борисовской тюрьме, где она часто сиживала. И частенько избушку бобылки-Марины перетрясали после каждой кражи. Это стало обычаем: как покража, так и без церемонии идут «калаціць», т.е. обыскивать Марину и ее бесстыжую дочку.
Мы, мальчишки, двинулись вслед гурьбой. Что там было и делалось на допросе — это знают Юлька да ключвойт в своем деле, чай, постарался. Кстати, пристава не было, и он был главным начальством.
Но вывели Юльку-Марынишку на грязный, после дождя, двор и два десятника стали ее валить в грязь, чтобы высечь. А ключвойт в фуражке с кокардой (в этом вся сила), стоя на крыльце, грозно прикрикивал, поощряя ревность десятских.
Долго они возились с Юлькой, скользя по грязи, долго раздавались площадные ругательства ключвойта по адресу неудалых десятских, ругались отборными словами и десятские и Роман прибавлял: «няужэш-такі мы яе не здолеем!» Но Юлька, отругиваясь подлейшими словами, тяжело дыша и с пеной на губах, держалась стойко. Платок у нее был сбит и валялся в грязи, волосы были спутаны, видимо, в них запускали руки, но она, разъяренная и сильная, как медведица, изворачивалась, вырывалась из рук и отшвыривала десятских.
Я следил за борьбой с замиранием сердца и — должен сознаться — все мои симпатии были на стороне злосчастной Юльки-Марынишки, заведомой воровки. Мне, разумеется, не приходил на мысль вопрос: по какому праву ее хотят сечь? Такого вопроса не только у меня, но и у людей взрослых не могло возникнуть: все тогда были уверены, что начальство может сечь. Десятники, конечно, в этом не сомневались. Может быть, несколько сомневался пан-ключвойт, но несомненно был уверен, что сойдет. Что такое Юлька-Марынишка? И куда пойдет она жаловаться? К нему же, ключвойту? Или в волость? Так что ему волость сделает, когда он ей не подвластен? Или даже к становому? А становой не то же ли делает? Сколько раз он также валял Ларку-куроцапа из Боборыки или Митрюху из Валобы?
Дело бывалое, и общая спайка. К моему величайшему удовольствию, Юльку так-таки два мужика не одолели. Ее даже не посадили в «холодную», где она не раз сиживала: видимо, ее дело было чистое, никаких следов.
С злобным, торжеством она выбежала из ворот, неся грязный платок под мышкой. Отчаянно ругаясь, она выражала свой протест способом редко практикуемым, но выразительным — протест злобного бессилия: через короткие промежутки она оголяла свой зад и, ругаясь, внушительно кивала им в сторону становой квартиры.
Я не скажу, чтобы я был возмущен такой формой протеста: надо же было дать исход ее напрасной обиде и ее душившей злобе. Это была высшая форма протеста из доступных ей.
Вскоре и Юлька-Марынишка, как и Верка, исчезла с Холопеничского горизонта, найдя более выгодное применение своим талантам в каком-нибудь городе…
Мой дед Винцесь тоже был в числе пострадавших. Отбывал он по наряду вместе со своим приятелем Игнацым Трыпутнем ночную «варту». Походив по улицам, постучав в стуколку, они уселись на базарной площади на ганку у Расеты да и вздремнули с устатку. А сотник Синепупов проверял караул и застал деда спящим сном неповинным. Ни слова не говоря, он стеганул его нагайкой через лоб и рассек переносицу. Пришел он домой окровавленный. Долго он с ней возился. Кое-как рана затянулась. Но след казачьей нагайки остался до самой смерти.
Но это не все. Украл казак поросенка у деда Винцеся и был пойман с поличным. Синепупов поставил попавшегося на воровстве на сутки под ранец, это значило стоять на часах с ранцем песку на плечах.
Казак Караваев, самый удалой из сотни, пригласил деда в корчму на угощение. Подпоив его, стал убеждать, какая тебе польза, что он будет страдать? Мы тебе полтинник заплатим за твоего поросенка: иди и скажи Синепупову, что стащил поросенка не этот казак, а кто-то другой. Он-де не виноват.
Дед Винцесь так и сделал. Синепупов тут же приказал растянуть его и всыпать десять ударов. Караваев, его провожавший и славившийся тяжелой рукой, постарался для товарища и для казацкой чести…
