Слева от наблюдательного окна я приметила ведущую в неё дверь — красную, как и здешние стены. Я медленно посмотрела в сторону окошка. Что-то здесь было не так. Если в оперблоке никого нет, зачем оставлять свет включённым?
Дрожа и икая от холода, я зашла в открытую, ведущую в другую комнату дверь. Там оказался аналогичный отсек, только на стене слева и выше от раковины в полутёмном предоперационном блоке чернели острые крючки для одежды.
Но проходя мимо окошка, я заметила там кое-что, отчего остановилась. И, приглядевшись к тому,
На операционном столе лежал человек! Накрытый простыней, очень полный — его огромный, выпирающий вверх живот закрывал обзор, лишая возможности разглядеть с этого ракурса лицо.
А из-под простыни…
Из-под простыни от его тела отходил огромный, прозрачный шланг с пульсирующей в нём алой кровью. Пропуская через себя жидкость, он, подёргиваясь и извиваясь, словно живая змея, поднимался и присоединялся к стоявшему сбоку аппарату для гемодиализа, от которого с другой стороны отходила ещё одна такая же трубка. Наполненная жутким багряным коктейлем, она спускалась вниз и там исчезала с поля видимости.
С трудом дыша от ужаса, я, словно загипнотизированная, подошла ближе к стеклу и заметила внизу операционного стола огромный резервуар литров примерно пяти, почти до краев заполненный красным. Казалось, даже отсюда, со своего места, я слышала отвратительное шипение и бульканье жидкости.
Моё горло сковал ледяной холод. Страх мощной ледяной вспышкой оглушил меня, на мгновение ослепив. В ушах зазвенело — в них будто полилась вода. От накатившего приступа тошноты меня снова вывернуло. Плача и всхлипывая, я ползком начала убираться отсюда — от этого места, от мыслей о том, кто мог быть способен выкачать из человека всю кровь и что же он тогда сделает со мной, от кровавого водопада, пульсирующего перед моими глазами и сливающегося с цветом окружающих стен в одно багряное море… Ползла по грязно-серому полу, падая и перекатываясь, не отдавая себе отчета в том, куда двигаюсь, лишь краем глаза случайно замечая преодолеваемые дверные проёмы. Ползла до тех пор, пока не услышала леденящий душу стон, и не остановилась, чтобы убедиться, что на сей раз он точно не мой.
Стон повторился.
Тело и конечности явно начали отказываться подчиняться командам функционирующего с перебоями головного мозга, поэтому я с трудом приняла сидячее положение на полу. Замерев, принялась вслушиваться и заодно пытаться понять, где оказалась. Тот же кафель, те же красные, с чёрным отливом бетонные стены, бордовые плинтуса и снова узкий коридор. Далеко впереди — белая, с чёрными переборками дверь. Слева — белая стенка, которая метрах в пяти от меня заканчивалась, заменяясь рядом тканевых ширм. Это помещение могло быть чем угодно, но вряд ли чем-то хорошим.
Опираясь на белый пластик, я выпрямлялась всё выше и выше, поднимаясь до места, где непроницаемый материал нижней половины стены менялся на прозрачный, проглядываемый верхний. Едва мои глаза оказались на уровне второго, как я увидела их.
Людей. На кроватях, что были выстроены в ряд и повёрнуты передом ко мне. Из ротовых отверстий бедных обреченных торчали трубки ИВЛ. Я замигала от калейдоскопа цветных лампочек и показаний электрокардиографов, что стояли над каждой кроватью рядом с пустыми сейчас штативами.
И чуть не упала, услышав новый стон — на сей раз более громкий. Он исходил не из отгороженного пластиковой стеной реанимационного зала, нет, — а из той части помещения, где находились ширмы.
Со сдавленной от страха грудью я пошла на звук, стараясь не забывать дышать. Дыхательные пути с трудом пропускали воздух. Только сейчас я уловила запахи аммиака и медицинского спирта. Как ни странно, это немного привело меня в чувство, и туман в мутной отравленной голове сделался не таким густым, а походка — менее шаткой. Но реальность по-прежнему оставалась зыбкой. Как в полудреме, я брела вдоль белых ширм. Где-то неподалёку слышался писк монитора, отсчитывающий пульс, и я ориентировалась на него. Вот он всё ближе… ближе…
Запах спирта сделался выраженным.
Меня опять начало тошнить.
Ещё один, более слабый стон — совсем рядом.
За одной из ширм я разглядела мигнувшее красное свечение. С содроганием я подошла туда, и, не дав себе испугаться, отдернула ткань.
Крик застрял в горле.
В небольшом отсеке, на стоявшей справа оснащённой медицинским оборудованием кровати лежал обнажённый до пояса крупный мужчина. Лицо его было полностью забинтовано, не считая прорези для носа. К груди были прицеплены электроды. Запястья стянуты кожаными ремнями. Из локтевой ямки торчал катетер, и по присоединённой к нему прозрачной трубке капельницы медленно текла вишневая кровь — пакет с нею висел на штативе. Плечо другой руки мужчины стягивала манжетка. Как только я заметила её, та со свистом начала стягиваться.
Пациент опять застонал — приглушенно, будто через заклеенный рот. Я судорожно перевела взгляд на стену напротив. Там в ряд висели пакетики с тёмной жидкостью — много, около десяти штук или больше.
