«Он не убьёт меня. Он сказал, что не сделает этого быстро. Я ведь нужна этому уроду. Нужна, потому что напоминаю Илону. И потому что являюсь тем, перед кем можно хвастаться начистоту, откровенно говорить о злодеяниях и о том, как он умело их провернул. Он не допустил, чтобы со мной случилось что-то серьёзное. Не бросит меня без помощи»…
Но именно это Химик пока что и делает!
Чем дальше шло время, тем глубже эти слова тонули в приступах сухого, беспрерывного кашля и бессильных слезах, что молча текли по моим щекам. Горло болело так, что стало невозможно глотать. Я перестала различать, есть у меня высокая температура или нет — всё слилось в одно сплошное бессилие, из которого я лишь изредка выныривала на поверхность, чтобы понять: именно так Химик и замучил многих. Так все и умирали: в агонии, в одиночестве, испытывая перед смертью невероятные муки.
Прошли четвертые сутки, наступили пятые. К этому времени я с трудом могла даже садиться в кровати. Лишь раз в сутки я, собираясь с силами, просто падала на пол и ползла в душевую, где открывала кран, тут же пила и ещё с час лежала, набираясь сил для возвращения на кровать, забирание на которую удавалось после нескольких позорных падений. Все эти действия сопровождались выворачивающим до тошноты кашлем. И я, ползая по холодному полу с колотящимся до боли сердцем, представляла, как где-то по ту сторону монитора Химик веселится, время от времени напряжённо изучая мою скрюченную фигуру на предмет появления признаков, которых он долго ждал…
Утром шестого дня я обнаружила себя лежащей на полу, рядом с душевым поддоном, в окружении густого белого пара. Рядом шумела вода: едва я это поняла, то сразу почувствовала попадающие мне на лицо тёплые мелкие брызги. Опять взорвалось болью сердце — весь прошлый день и накануне ночью это место тянуло так сильно, что я то и дело просыпалась, вытаскиваемая из забытья вонзаемым в грудную клетку крючком; посреди кошмаров, в которых её раздирало на части неведомоечудовище. Точнее, называть испытываемоемною состояние сном можно было с большой натяжкой: скорее мой обессиленный интоксикацией организм просто вырубался, словно перегревшийся электроприбор.
Свет резал глаза так, что я со стоном снова закрыла их. Как я вообще очутилась на полу? Последнее, что помню — это как открывала кран, надеясь подышать горячим паром, имитируя ингаляцию. Затем — разрывающе сильное сердцебиение и темнота. Должно быть, я потеряла сознание. Долго я так пролежала?
Попытка пошевелиться отозвалась в сердце мучительной болью. Я вновь беззвучно заплакала. Надо же, откуда-то на это взялись ещё силы… А что, если у меня пневмония? Я ведь умру без антибиотика…
Химик, Михаил Филин, словно психопат Фредерик Клегг из Коллекционера — богатый хладнокровный собиратель бабочек, однажды словивший в морилку особенно крупный живой экспонат в виде молодой женщины…
В голове вспыхнул вдруг образ матери: её улыбка, небесного цвета глаза, тёмно-русые волосы, забранные в хвост. Голубое ситцевое платье, которое она носила дома… В этом моём представлении мама выглядела совсем молодо, не так, как в последние годы жизни, — максимум моей ровесницей.
«Мам, я не хочу умирать», — пронеслось у меня в голове. И вдруг я поняла, что перенеслась в широкую комнату со знакомой обстановкой: голубоватые стены, свет, проникающий сквозь занавешенные цветастыми шторами два небольших оконца, на подоконниках которых буйно цветёт герань. На полу с деревянными досками — вытертый красный с коричневым орнаментом ковёр. У одной стены — диван, накрытый бордовым пледом. У другой — старый советский шифоньер, а рядом, по обе стороны от круглого стола с кружевной белой скатертью, стулья. И на ближайшем ко мне сидит бежевый плюшевый медведь Колобок — совсем ещё новый и не потрёпанный.
Конечно, я нахожусь в гостиной нашего дачного дома в Поздняково, и тут всё почти так, как в моём детстве — только слишком светло, непривычно чисто и тихо.
— Мам, я что…
Мама заключила меня в объятия — такие тёплые, уютные и родные. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которой так нужны ласка и защита. От мамы шёл терпкий аромат цветов и духов «Красная Москва» — совсем как в детстве. Когда я, наконец, отстранилась, мамины глаза сверкали любовью: казалось, она жадно впитывала моёлицо и всё никак не могла им насладиться.
— Я скучала по тебе. Все мы. Мам, но ты же…
— Умерла, верно, — голос матери, который я не слышала семь лет, вновь раздался рядом со мною и узнавать его было невероятным восторгом. — Но это не значит, что ты не можешь больше обратиться ко мне. И не значит, что я не смогу тебя выслушать. Ты ведь сама это понимаешь? — в глазах матери блестели слёзы. Подойдя ко мне ближе, она с восхищением бросила на меня взгляд и ласково провела рукой по моим волосам. Жест был полон любви, заботы и вызывал приятное до слёз чувство — в отличие от похожих поглаживаний Химика, после которых трясло от омерзения. — Ты стала такой взрослой и красивой, моя Катюша. Я никогда не переставала тобой гордиться.
