Но и потом, в следующие три месяца, я всё равно ничего не чувствовала. А может, пыталась убедить себя в этом, потому что не хотела ничего признавать. Потому что всё это было… неправильным. Бессилие человека, вынужденного расплачиваться всем за единожды совершенную ошибку — вот что терзало меня всякий раз, когда снова начинало тошнить. Когда чувствовала во рту жженый пластик. Когда Химик упоминал хоть что-то, касающееся «нашего проекта» — так он назвал моё положение. Когда слышала на УЗИ сердцебиение ребёнка.
Мне и правда было тяжело принять тебя, доченька. В нормальной ситуации это стало бы серьёзным поводом для волнения и обращения к психологу, но в моей, как ни постыдно, приносило облегчение. Со временем я даже стала надеяться, что это продолжится, и у меня так и не проявятся материнские чувства (со стороны и подумать страшно, что мать может так рассуждать о своём нерожденном ребёнке!). Ведь если не привязываться (как намекал и сам Химик), значит потом не испытывать боль утраты.
Но бой был проигран мной с полнейшим разгромом, и я полюбила тебя так, насколько вообще возможно кого-то любить. И, что самоеважное — ни капельки не жалею об этом.
А ещё теперь точно уверена в правдивости слов папы: на каждое происходящее в жизни событие действительно есть своя причина.
Раньше я была уверена, что Химик не умеет любить; что столь человеческое чувство ему, как психопату, недоступно. Но теперь больше склоняюсь к тому, что ошибалась: умеет. Только весьма своеобразно. Можно сказать — извращенно.
После того, как я проткнула Химику глаз и его невидимый мною сообщник уволок меня обратно в свою палату, прошло тринадцать дней, и за это время Химик ни разу не объявился. Самым разумным объяснением его отсутствию было то, что он отправился на операцию глаза и вынужденную последующую реабилитацию, но озвученный однажды Химиком собственный принцип «не терять ни секунды даром» заставлял меня бояться за дочку, и страх этот резал наживую кинжалом. Тревога съедала меня, словно неведомый паразит, который пробирался под кожу, разгрызал сосуды, мышцы и связки, дотягивался до самых костей, затем впивался в них острыми коричневыми зубами, и оттуда его было ни за что не достать. Оставалось лишь мучиться, чувствуя, как день за днём он отравляет тебя своим ядом, постепенно размножается внутри, и вот уже тысячи личинок поедают внутренние органы, как праздничный пирог на дне рождения. Кошмарная невыносимая боль…
Так продолжалось почти две недели бессилия, полного одиночества и безумной скуки по дочери. Будучи беременной, я всегда ощущала ребёнка рядом — а теперь моя девочка, возведённая в ранг экспериментального чуда, содержалась отдельно. Мне очень её не хватало. Начиная плакать, я постепенно доходила до крайности: долбилась в холодную дверную створку, выкрикивая имя дочки до тех пор, пока не садился голос. Но всё равно ко мне никто не спешил приходить — лишь три раза в день исправно сбрасывалась еда, включая бутылочки с настоем и растворенным в нём порошком для стимулирования лактации, а также чистые, для свежего молока, которые я, наполняя три раза в день, также ставила на платформу с крохотным трепетанием в сердце: значит, Элина ещё жива.
Двадцать второго марта минул день рождения Антона, до которого он не дожил. Ему бы исполнилось тридцать девять… Как и пятого декабря, в день рождения Марго, я думала о жизни, которая у них могла ещё быть и шанс на которую они потеряли. Как и несчастный Валя. Как (видимо) Тим и в скором времени я.
Помню, как год назад мы в это время сидели вчетвером в маленьком баре в двух кварталах от нашего дома в Коммунарке. Когда все, наконец, наелись шашлыков, и к нашему столу поднесли кремовый торт с цифрами «38», мой муж торжественно задул их с закрытыми глазами, мечтательно улыбаясь. С таким видом он задержался чуть дольше, чем следовало, и Тим шутливо предложил помочь ему погрузиться лицом в торт, чтобы загаданное точно исполнилось. Марго улыбнулась, а я прислонилась головой к плечу Антона, вдыхая запах его новой серой рубашки. Он так и не рассказал, что загадал в тот вечер. Потом они с Тимом вспоминали, из-за чего же на втором курсе бросил учебу их общий друг с общежития. По версии Тима — из-за прыща на заднице, по причине которого он не мог сидеть на лекциях, а Антон хохотал и говорил, что Тим сам сделал такой вывод.
— Он же сам жаловался на него, когда забирал вещи! — уверял Тим.
— Ну… может быть, — уклончиво отмечал Антон. — Так ты ему потом в лоб: ты что, серьёзно из-за прыща на жопе больше не учишься?
— И он согласился!
— Ему проще пошутить было, чем разубеждать тебя.
— Не, ну ты вспомни Володьку — он и реально мог подумать: «вдруг буду сидеть с прыщом, и заражение крови начнётся? А если рубец останется — всёёё, девки зад хвалить перестанут. А стоять на лекциях и семинарах нельзя, сразу спалился бы. Да ещё бы подумали — геморрой…»
— Ой, хватит!
