Мы привыкли, что Демьян мог укусить любого из нас, но кусать себя он прежде не предлагал никому.
— Дело твое, — атаман поднял воротник.
Мой отказ его обидел.
Я поплелся за ним в пещеру, но заходить в его комнату не стал, а свернул в свою спальню. Нюша не ждала возвращения любимого мужа, согревая постель. Пугливая вампирша от меня спряталась, решив, что я и вправду собрался ею перекусить.
Спустя два дня я был выпущен из-под «домашнего ареста» и наведался в город. Признаюсь, очутившись вновь на успокоенной, словно бы приглаженной ночью, улочке Волочаровска, я думал всего о двух отдельных предметах — крови и Полине. Просторные скотные дворы, как и дом охотницы, значились в моем мысленном блокноте опасными местами для посещения. Я предпочел заскочить ненадолго в небольшой утлый хлевок, чтобы, скажем так, привести себя в чувство, а затем предполагал отправиться на поиски Полины.
Неумытый и растрепанный, я выскочил в сильнейшей тревоге из хлева на подозрительное шуршание снаружи, и увидел ее — вооруженную, суровую на вид.
Она держала нацеленный в мою грудь пистолет в правой руке, а в опущенной левой — осиновый кол.
Не думая об угрозе жизни и последствиях такой вот опрометчивости для моего несчастного потомка, я налетел на охотницу и крепко стиснул ее в объятиях, пачкая кровью с подбородка белоснежный воротничок ее блузы.
Полина выпустила оружие из рук, и я почувствовал через овечью куртку ее ладони на своей спине.
— От вас не ожидала, — напряженно произнесла она.
Я не понимал, как истолковать ее слова — в хорошем смысле или в плохом. Был счастлив, что она в порядке, и рад ее видеть, но сомневался, что она обрадовалась встрече с похожей безрассудностью. Подозревал, что она вынет из-под меховой жилетки запасной кол и…
— Знать, вы тоже ангел мести, — Полина озвучила сделанный вывод.
Придерживая левой рукой ее за талию, правой я пытался стереть кровь с лица.
Слов не находил, острые зубки совести прикусили мой язык.
— Поверьте, я не ожидал, что все так обернется, — каждое родившееся на моем прищемленном языке слово походило на осенний лист, который долго и мучительно кружится в безветренном воздушном пространстве, прежде чем упасть-таки в лужу.
— Я вам верю без малейшего сомненья, — не побрезговав коснуться чистейшими пальцами моего подбородка, заявила Полина. — Ваши глаза… Я никогда не встречала таких глаз у вампира… в которых можно прочесть все чувства, мысли вплоть до потаенных. Мне нравится смотреть в них, любоваться вашей чистою душой.
«Это плохо», — подумал я. — «Надо перед зеркалом научиться глядеть иначе».
— Вы хотели отомстить убийцам ваших дорогих родителей, друзей, невесты. Как я вас понимаю! И вы добились цели. Почти все ваши обидчики мертвы. Фоме с Людмилой удалось бежать. Но их нагонят, я надеюсь.
— Были с вашей стороны потери в том сражении?
— Ахтымбан продержался долго, он убил охотника и волка из нашего подкрепления, а потом Борис Тимофеевич снес ему голову мечом.
Я чувствовал, что мне не хватит терпения продолжать разговор.
«Много сору в твоем казане, Тихон. Когда же ты выметешь его?» — вспомнились слова Ахтымбана.
«Прости, Ахтым, с годами в моей голове сора не убавилось, а стало много больше», — мысленно ответил я.
Трудно было осознать, положить на сердце то, что степной богатырь, проживший целую пропасть лет, погиб не в честном открытом бою, а пал жертвой подлости, предательства. Да, я не хотел, чтобы так вышло, но был виновен. Груз вины никто и никогда с меня не снимет. Я едва сдерживал слезы, вспоминая забавную глупенькую Моню. Даже о коварной Яне и простоватом Грицко вспоминал с зудящей в груди тоской. Я словно потерял семью — в очередной раз.
— Мы не можем продолжать стоять на улице. Нас заметят, — придумав повод дл расставания, я прощально взял Полину за предплечья.
— Да. Вы правы, Тихон. Свидимся завтра вечерком в библиотеке. После десяти там никого не будет. У меня есть к вам серьезный разговор.
Полина неохотно отпустила меня, подарив на прощание короткий поцелуй в незапачканную кровью щеку.
Мне пришлось намазаться свиным навозом для устранения ее запаха. То, что я частенько возвращаюсь домой мокрым от купания в реке, могло вызвать подозрения в стае.
Перед свиданием в библиотеке я плотно поужинал — в угоду себе, а не Полине. После вчерашней кормежки я мог не охотиться дня четыре, без вреда для своего здоровья и ее нервной системы. Но пришлось «заесть» не оставлявшие в покое воспоминания о накопившихся проблемах, чтобы отвлечься от постоянной тревоги.
Полина ждала меня, сидя на читательском столе в мужской одежде — черных брюках, заправленных в кожаные полусапожки, и траурной рубашке с мелким жабо. Огонек масляной лампы освещал левую половину ее тела, отражался во внимательных и немного печальных глазах. Рядом с лампой лежала стопка книг, первой из них были «Размышления» Марка Аврелия.
