На водной глади широкого озера, превращенной волшебницей — луной в громадное зеркало, среди мириад звездных точек безоблачного неба отражался редкостный красавец с кипенно-белой кожей. В его необыкновенных крупных глазах мерцало чистое серебро. Он замер на берегу, полуприсев и склонившись к воде.
С восторженным любопытством я знакомился с ним, приостанавливая внимание на каждой линии его безукоризненного лица и стройного атлетического тела. Если бы дорогие родители воскресли из мертвых, они бы не узнали любимого сына. Да что говорить о родителях! Я сам себя не узнавал!
О прежнем Тихоне Игнатьевиче напоминали разве что округлость в очертании лица и добродушная улыбка бледно — розовых губ. Эта слащавая до приторности улыбка приличествовала мелкому чиновнику, румяному повару, хозяину трактира или мошеннику, но нисколечко не соответствовала кровожадному убийце. Я жалел о том, что мое лицо не приобрело мужественной резкости лиц моих собратьев. Их суровые лица будто вытесаны из камня, а мое лицо будто слеплено из мягкого гладкого фарфора. Сколько бы веков я ни прожил, оно не вызовет уважительного содрогания человеческой души. Навсегда сохранит глуповатую несерьезность. Предшествующий нападению оскал будет смотреться на нем неуклюже и скорее напомнит гримасу умалишенного, чем разверзнутую пасть хищника.
Вы вправе возразить: какое, мол, тебе, вампиру, дело до общественного мнения. На что я предоставлю исчерпывающий ответ. Творческим натурам присуще честолюбие. От совести, от воспоминаний о прошлом мне удалось сбежать, но стремление к славе осталось со мной. Подпитывалось назойливое чувство осторожностью лесных жителей, встречавших меня не по дырявой одежке и не по смазливой физиономии, а по запаху и по звукам дыхания, движения, едва слышного биения сердца…
В преддверии осени настало мирное время. Притерлись разногласия. Перевелись насмешки. Сгинула в небытие казавшаяся бесконечной грызня. С наступлением сумерек нам доставалось так много жертв, что до следующего вечера нашими основными занятиями попеременно становились поглощение пищи и ее переваривание. Все живое нагуливало жир к суровой зиме, и мы исключением не были. Стремление раздобыть ужин с наименьшими затратами сил побуждало нас вторгаться на территорию людей. На овсяных полях пировали кабаны и медведи. Крестьяне перегоняли на городские ярмарки откормленный скот.
Пока мы не охотились на людей и старались остаться незамеченными при воровских вылазках, или рядились цыганами, чтобы в пропажах скота крестьяне обвиняли их. Это позволяло не привлекать внимание охотников на вампиров к окруженному лесами и степями маленькому уезду. Справиться с домашними животными не составляло труда. Они не боялись нашего запаха и не умели защищать свою жизнь.
Я был самым осторожным вампиром стаи, но в то же время и самым доверчивым. На охоте я сводил риски к минимуму. Я нападал на жертву сбоку или сверху. Я считал безумством выскочить наперерез разъяренному кабану или лосю, как делали Фома и Ахтымбан. По той же причине я избегал волшебных существ. Их я чаще слышал и чуял, чем видел. А если и видел, то мельком. Пару раз Фома вылавливал русалок из глубокого озера. Мне от его добычи не оставалось и капли крови.
Я научился доверять собратьям жизнь, хоть и продолжал их побаиваться. За проведенное в стае время я лучше узнал каждого из них.
Людмиле меньше нравилось мое обновленное тело. Она скучала по его прежней мягкости, по пухлым щекам и складкам жира, которые ей нравилось царапать во время нашей близости. Недоставало ей и малопонятных продолжительных фраз, все реже они проскальзывали в моей речи. Она не хотела, чтобы я потерял уникальность, стал похожим на прочих ее мужчинам. Но я не мог даже ради нее оставаться хотя бы на некоторую долю прежним. Князь Подкорытин — Тарановский умер. Вместо него на свете жил вампир Тихон, для которого всякий шажок в прошлое был сопряжен с болью утраты… И все же, я продолжал сочинять стихи. Избрал для себя роль беспристрастного летописца стаи.
Людмила мечтала увидеть мою победу над Фомой. Я не оправдал ее надежд. Фома был настоящим отморозком. Иначе не скажешь. Он «сидел» на адреналине. Не впрыскивая при укусе яд, он высасывал насыщенную гормонами страха кровь из бьющейся в предсмертных конвульсиях жертвы. Его настроение беспричинно менялось на противоположное с резкостью раската грома. В плохом расположении духа он избегал общения, а в хорошем устраивал нам мелкие пакости. В самом замечательном настроении Фома забирался с балалайкой в развилку низкого корявого вяза и орал во все горло пошлейшие частушки.
