Это оказалась г-жа судья. Симеон снова откинулся к стенке. Бартельми сгреб Венецию в охапку, чтобы она прекратила брыкаться. Но Моргана продолжала рыдать.
– У тебя что-нибудь болит? – испугалась судья.
– У меня, у… у меня… у… – всхлипывала Моргана.
– Перестань, – шепнул ей Симеон.
– Уши как у Да-а-мбо! – провыла девочка.
– А Симеон стукнул Барта, – наябедничала Венеция.
– Барт, он… Барт гадкий! – плакала ее сестра.
Г-жа судья повернулась к старшему брату.
– Может быть, вы объясните мне, что происходит, г-н Морлеван?
Барт спрятал руки за спину, как нашкодивший ребенок, и весь его вид говорил о крайней растерянности. Симеон предпочел взять объяснения на себя.
– Ничего страшного, – сказал он, приняв немного виноватый вид. – Мы с Морганой поссорились, Бартельми вмешался, и я его стукнул.
Братство Морлеван подтвердило ложь Симеона почтительным молчанием.
– Нехорошо, – мягко укорила Лоранс, подумав, что у одаренных детей, видимо, рок такой – иметь плохой характер. – Раз уж вы здесь, Бартельми, я хотела бы и с вами тоже поговорить.
Г-н Морлеван снова превратился для судьи в Бартельми. Все уладилось. Барт воспользовался этим, чтобы подмигнуть Лоранс, но она сделала вид, что не заметила.
– Пойдемте, Симеон, – позвала она.
Все перешли в кабинет директора.
– Симеон, – начала судья, – я зашла сообщить вам, что у нас уже два потенциальных опекуна для вас и ваших сестер. Этому можно только порадоваться: чем больше доброжелателей, тем лучше.
Она улыбнулась братьям, которые отреагировали на удивление одинаково, – скрестили руки на груди и сдвинули брови.
– Что это еще за фигня? – проворчал Барт. – Какой еще другой опекун?
– Ваша сестра.
– Ой, я вас умоляю! – взорвался Барт. – Всю жизнь она так, с тех пор как я родился. Только у меня заведется новая игрушка – сразу ей надо именно ее! Но опекун ведь я. Правда же, я?
Симеон и судья беспомощно переглянулись.
– Нет, погодите-ка, – вдруг забеспокоился Барт. – Что-то я не врубаюсь. Это ведь мой брат, мои сестры.
– Никто этого и не оспаривает, – сказала Лоранс. – Но опека – это большая нагрузка, можно поделить обязанности. Закон предусматривает такую возможность: бывает опекун и опекун-надзиратель.
– Это надо мной, значит, надзирать? – взвизгнул Барт. – Oh, boy! Ну вот, опять Жозиана будет командовать.
Г-жа судья кое-как успокоила Бартельми. Никто не может лишить его статуса старшего брата. Что касается опеки, то ничего пока не решено, и пожелания детей тоже будут учитываться. Потом Лоранс зашла к Моргане и объяснила ей, что забирать волосы в тугой обруч за ушами, может быть, не лучший для нее вариант. Потом похвалила чертика, которого нарисовала Венеция, не заостряя внимания на корявой подписи: «Симеон жопа». И на последок посоветовала Симеону сходить к врачу. Вид у него был действительно неважный.
Выйдя на улицу, Лоранс подумала: а может, это и хорошо, что у нее нет ни детей, ни братьев, ни сестер. Плитка шоколада – тут хоть сразу видно, где начало, где конец; а семейные дела…
Жозиана Морлеван не замедлила объявиться. Уже в понедельник вечером, когда в приюте ужинали, она позвонила и пригласила Венецию в Довиль. Малышка, весьма польщенная персональным приглашением, вернулась к столу и объявила старшим:
– Я поеду с Жозианой смотреть море.
– Это хорошо, – сказал Симеон. – Но если ты будешь слишком милой, она захочет, чтобы ты все время была с ней. И мы тебя больше не увидим.
Венеция чуть не заплакала. Ей хотелось увидеть море и не хотелось, чтобы ее похитили. Она нашла выход:
– Я буду немножко милой.
Но Венеции было всего пять лет. Поцелуи и нежности восторжествовали над ее решимостью, а может быть, и красивый автомобиль, и вилла, и сад… Что касается Жозианы, то ей открылось, что такое счастье: гулять по улицам Довиля с маленькой девочкой, держащейся за ее руку. Все оглядывались на Венецию, любуясь ее разрумянившимися на ветру щечками, сияющими при виде каруселей глазами, ее позами маленькой кинозвезды.
– Какая она прелесть, – говорила Жозиана мужу. – Правда, Франсуа?
Поначалу Франсуа Танпье отнесся к девочке более чем сдержанно. Он не ожидал ничего хорошего от Морлеванов. Бартельми со своей серьгой, жеманным голосом и идиотскими выражениями был для него настоящим воплощением кошмара. Но когда Венеция вручила Франсуа нарисованное сердце (потому что я тебя люблю), бедняга не устоял перед голубоглазой чаровницей. К вечеру субботы малышка порхала между месье и мадам, по возможности поровну раздавая поцелуи. У Жозианы сердце кровью обливалось, когда пришлось везти девочку обратно в приют.
– Бедняжка моя! В это ужасное место! – Жозиану даже дрожь пробрала.
По дороге, пока Венеция мирно дремала, Жозиана с мужем обсуждали вопросы опекунства и усыновления. Когда речь зашла о Бартельми, девочка прислушалась, не открывая глаз…
– До свидания, мое сокровище, – шептала Жозиана сквозь слезы. – Я приеду за тобой в следующие выходные. Будь умницей и хорошо кушай!
Франсуа Танпье, окончательно потеряв голову, назвал ее: «Моя розовая принцесса».
– Поцеловать, – сонно потребовала Венеция.
