Профессор положил руку на плечо Барта и подвел его к свободному креслу.
– Я сам им займусь, – сказал он медсестре, которая с улыбкой направлялась к ним.
У Барта уже шумело в ушах. В глазах начинало темнеть. Он готов был упасть в обморок еще до укола. В полубессознательном состоянии он повалился в кресло. Мойвуазен, помог ему снять пиджак и закатал оба рукава выше локтя, не уточняя, что колют в обе руки.
– Нормально? – спросил он, неуловимым движением вонзив в вену первую толстую иглу.
Ответом ему был стон. Кровь, темно-темно красная, сразу же потекла в трубочку. Никола поднял глаза и увидел молодого человека, которого все отделение, смеясь, называло Бартом и которому сейчас было совсем не до смеха. Невольная жестокость пробудилась в нем, и, закрепляя вторую иглу, врач весело бросил:
– Вот так, это вам на два часа!
Барта тряхнуло, словно его кресло превратилось в электрический стул.
– Да вы не бойтесь, – сжалился Никола. – У вас не собираются все два часа выкачивать кровь. С помощью центрифуги отделяются одни тромбоциты, а остальная кровь возвращается к вам. Видите, через эту трубочку вытекает, а через эту втекает обратно, а по дороге из нее забирают тромбоциты для Симеона.
– Гадость какая, – прохрипел Барт.
– Снимаю жгут. Теперь кровь течет сама. Хотите послушать музыку? Могу одолжить вам плеер. Укрыть вас одеялом?
Лишенный возможности двигать руками, гипнотизируемый урчанием центрифуги, Барт чувствовал, как в нем нарастает животный страх. Собрав остатки воли, он рванулся было из кресла.
– Э, э, не двигайтесь, – приказал Никола, удержав его за плечи.
Барт поднял на него умоляющий взгляд.
– Все будет хорошо, – успокоил его Мойвуазен. – Эта процедура гораздо легче переносится, чем полномасштабный забор крови. Возьмите-ка в правую руку вот этот мячик. Так. Если аппарат даст звонок, несколько раз сожмете мячик, о'кей? Это ускоряет циркуляцию.
– Что-то он очень бледный, – заметила выглянувшая из-за спины Никола медсестра.
– Впечатлительный, – пояснил Мойвуазен и похлопал молодого человека по щекам. – Ничего, выдержит. Он это делает для брата.
– Ах, какой молодец, – восхитилась медсестра.
И, поскольку Мойвуазен возвышался над ним всем своим ростом и всем авторитетом, Барту волей-неволей пришлось сыграть роль героического брата до конца.
– Это было неправильное решение, вот и все, – отрывисто сказал Мойвуазен.
Он сидел у себя в кабинете и вместе с Жоффре оценивал положение Симеона. Приступая к лечению, они оба согласились остановиться на щадящем варианте химиотерапии. С одной стороны, из-за общего состояния Симеона, слишком, на их взгляд, ослабленного, с другой – потому что в отношении собственно лейкемии прогноз был довольно обнадеживающим. Мойвуазен и Жоффре готовы были держать пари, что добьются ремиссии за считанные недели, не слишком изнуряя Симеона, а потом останется только периодически подкреплять успех поддерживающей терапией. Но все пошло не так, как предполагалось. Лейкемические клетки устояли против химиотерапии. Зато катастрофически разрушались здоровые трамбоциты. Это было поражение.
– Последние два дня ему лучше, – заметил Жоффре.
Переливание пошло Симеону на пользу, а то, что донором был Барт, словно вдохнуло в него новые силы. Мойвуазен давно уже заметил глубокую привязанность младшего брата к старшему. Он как раз и рассчитывал, что жест Барта, пусть даже вынужденный, благотворно подействует на душевное состояние Симеона. По ходу разбора ошибок Жоффре заметил:
– Рискованно было привлекать в качестве донора гомика.
Кровь Барта, разумеется, подвергли всем положенным анализам. Но поскольку существует временной промежуток между заражением СПИДом или гепатитом и моментом, когда инфекция может быть выявлена с помощью тестов, нельзя было полагаться на результаты со стопроцентной уверенностью.
– Дело не терпело отлагательств, – возразил Мойвуазен.
Но он был недоволен. Недоволен или огорчен.
– И «гомик» не обязательно означает безответственный! – добавил он довольно сердито.
Жоффре удивленно поднял брови: обычно за профессором не замечалось такой раздражительности.
– Нет, конечно, – признал он.
Затем он изложил новую программу, которую разработал для Симеона. На этот раз в дело должна была пойти, как он выражался, «тяжелая артиллерия». Вопрос был только в том, кого она доконает раньше, лейкемию или Симеона. Представив свой план, Жоффре умолк, ожидая решающего слова главного врача.
Никогда еще Мойвуазена так не мучили сомнения. Он знал, что привязанность к некоторым пациентам иногда лишает его трезвого взгляда на вещи, – слишком живо представлялись ему их страдания. До сих пор Симеон держался. Ему удавалось продолжать учебу и не терять из виду поставленную цель. Перейти к интенсивному лечению неизбежно означало уничтожить Симеона как яркую мыслящую личность, превратить его в одно страдающее тело. Мойвуазена передернуло.
– Приступайте, – сказал он.
