Ойкумена полностью

— Исчезновение моего сына — камешек, породивший лавину. Нейрам с его фанатичной, безрассудной преданностью кею Кобаду IV был, к сожалению, залогом развития болезни. Залог пропал, Кобад отрекся; болезнь перешла в операбельную фазу. Кровь, огонь, распад — вот путь, открывшийся перед вехденами. Горнило, в котором куется свободный от заразы реформизма клинок. Ледяная купель, где возрожденный в новом качестве меч закалится. Избавляясь от смертоносной опухоли, надо резать по живому. А затем по живому сшивать. Иного пути нет…

Он бросил «свечу» в утилизатор.

— Впрочем, мы ушли от темы. Подписывайте, контракт ждет.

— Вы в курсе, — спросил Тарталья, — нюансов моей работы?

«Может, флуктуация внутри — это хорошо? Когда осталось недолго, имеешь право чуть-чуть походить с прямой спиной…»

— Подписывайте. С нюансами — к Фаруду, он изучит.

— И все же рискну отнять у вас еще минутку. Мы, невропасты, трижды спрашиваем у заказчика разрешения на коррекцию, — он благоразумно умолчал о том, что искалеченная психика антиса позволяла обойтись без разрешения. — Наше воздействие минимально. Рядом с возможностями помпилианцев, телепатов или психиров — ничтожно. И тем не менее, заказчик должен трижды согласиться. Если маленький человек три раза дает согласие на микро-коррекцию… Сколько же раз надо спросить согласия у целой державы, чтобы бросить ее в костер? Даже ради благой цели?

Сатрап с интересом смотрел на него. Лючано ждал взрыва эмоций, приказа выйти вон, равнодушия — чего угодно, но только не прямого ответа.

— Ни разу, — улыбнулся Пир Саманган. — У державы ничего нельзя спрашивать. Иначе рискуешь целую вечность топтаться на месте, не сделав и единственного шага. Вы будете подписывать контракт?

«Нет,» — хотел сказать Лючано.

Но не успел.

Почему трехлапая собака вызывает больше сочувствия, чем одноногий человек? Вид больной обезьяны терзает душу сильней, чем нищая старуха, ковыляющая в магазин за буханкой хлеба. И ведь нельзя сказать, что животных мы любим, а людей — не слишком. Себя-то уж наверняка любим больше всех собак и обезьян, сколько их ни есть. Ребенок смотрит сериал «Никки», рыдает, видя раненого дельфина, из последних сил рвущегося на свободу. Спустя полчаса этот же ребенок лупит своего сверстника — завалил на землю, уселся сверху и тычет кулачками в замурзанную физиономию побежденного.

Мы нервные, как бешеные голуби. Скандальные, как зайцы весной. Хрюкаем, ржем, рычим. Мы видим в зверях — людей, вот и сочувствуем. А в людях мы чаще всего людей не видим.

Разве что в зеркале.

— Старший лейтенант Шенбелид!

Точно определить источник звука не получалось. Акустика помещения создавала впечатление, что в комнату кто-то вошел и расхаживает, не торопясь, из угла в угол. Старший лейтенант Шенбелид, для друзей и непосвященных — Гив-барабанщик, вскочил с тахты, вытянувшись по стойке «смирно».

— Ваш рапорт удовлетворен. Собирайтесь, машина ждет во дворе.

— Ты подал рапорт? — удивился гитарист Заль.

— Ага, — кивнул барабанщик.

Лицо его от плохо скрываемого возбуждения покрылось капельками пота. Гив не ожидал, что рапорт так быстро пройдет все инстанции.

— Ты не летишь на Михр?

— Нет.

— Устал? Нервный срыв?

— Я в порядке. Просто я не хочу в этом участвовать.

— Почему?

— Оставь его в покое, — прервал гитариста Бижан. Сегодня, с самого утра, он большей частью молчал. Даже когда Гив с Залем уселись играть в нарды, азартно вскрикивая в особо яркие моменты партий, Бижан следил за игрой, не проронив ни слова. Не насвистывал любимый мотивчик — «Дождь в Кохен-деже»; не бурчал, что хочет есть, а до обеда далеко.

Таким он обычно становился перед началом сложной операции.

— Нет, командир, пусть он скажет: почему? — гитарист категорически не желал угомониться. — Если на что-то намекает, пусть скажет прямо! А то взял моду: рапорты тайком подавать…

— Угомонись, Заль. А ты, Гив, иди. По возвращении я тебя найду.

Трубач почувствовал странную двусмысленность сказанного и добавил, снимая напряжение, повисшее в воздухе: