И мысленно обратилась Алена к силе своей, потребовав сотворить что-нибудь такое, от чего правда не то что выйдет – а пташкой выпорхнет на свет Божий! Хотя света сейчас как раз и не было – разве что от луны…
Сила отозвалась в ней легким гулом, что зародился под грудью, чуть повыше живота, и растекся по всему телу, до кончиков пальцев в меховых рукавицах.
И на этот гул был ответ – свист где-то вдали, явственный свист, вроде того, с которым кидали арканы и бросались в побоище налетчики дядьки Баловня.
Даже Пелагейка услышала – а уж про Алену и говорить нечего.
Улыбнулась Алена радостно своему могуществу – и от радости на ее личике взвизгнула Пелагейка, откинулась назад, села на пятки и повалилась боком в снег, и стала отползать, выдыхая из груди тихий и страшноватый стон:
– А-а!.. А-а!..
Всплеснуло в Алениных ушах, острые точки обозначились на голове, пять у правого виска и пять – у левого. Закинула она голову – а сзади, словно бы норовя приникнуть поцелуем к ее губам, нависла птичья голова, острый клюв засиял в лунном свете.
– Гаганушка!..
Ох, несладко было предательнице Пелагейке увидеть жуткую птицу, что опустилась на голову едва не погубленной ею рукодельницы, что ласково взялась сквозь плотный плат за Аленины виски, удерживаясь в морозном воздухе трепетанием широко раскинутых разлапистых крыл.
– Не погуби!.. – уразумев наконец, что не комнатная девка перед ней, пугливая да лаской обделенная, а страшная в ярости ведунья, вскрикнула Пелагейка.
– Кто тебе за доносы платил?
– Софья, Софья-царевна, свет! – отвечала карлица. – Она государя извести хотела!..
Может, и поверила бы Алена, да не поверила птица Гагана. Снявшись с головы, налетела она черным мельтешащим облаком на Пелагейку, скрылось лицо карлицы – и раздался вопль.
– Кто платил за доносы? Говори, сука! – крикнула в незримое лицо Алена.
– Глазыньки мои!.. – звериным ревом проревела карлица из черного облака.
– Хуже будет! Кто платил?!
Ярость и радость захлестнули Алену – вот и поквиталась! Когда Пелагейка вновь заорала от боли, радость и ярость достигли предела.
– Кто платил?
– Бо-я-ры-ня… – донеслось из черного облака. – Вер-хо-вая…
– Верховых боярынь много. Кому доносила?
– Бо-я-ры-не… Ан-не… Пет-ров-не…
Что-то такое сотворила птица Гагана с Пелагейкой, от чего ее голос делался всё тише.
– Анне Петровне? Хитровой?
Ничего не ответила карлица.
Черное колеблющееся облако взмыло ввысь и вновь обрело птичий образ.
Пелагейка с окровавленным лицом раскинулась, промяв едва ль не до земли высокий сугроб. И молчала.
Но ничего уж более не нужно было от нее Алене.
Кабы не птица Гагана – ох, надолго беседушка затянулась бы, подумала Алена. Сейчас же – пьяные Васька с Андрюшкой только-только на ноги поднялись, Агашка на четвереньках выбредает к плотной колее. Не до птиц им, не до чужой девки, что в темном своем кожушке совсем с бревенчатым забором слилась, а черная птица – то ли птица, а то ли и вовсе тень… кто там на нее глядеть станет…
– Вот тебе баня ледяная, веники водяные, парься – не ожгись, поддавай – не опались, с полка не свались! – услыхали они язвительные слова, и тут же птичья тень, снявшись с забора, прозрачные крыла распростерла и сгинула, а чужая девка как не бывала, один скрип снега пронесся и угас…
Будет им сейчас забот с Пелагейкой! Царевна Катерина непременно следствие нарядит – как вышло, что любимую карлицу до смерти укатали? И до какой смерти! Не бывало вовеки, чтобы, из саней вывалившись, очей лишиться! Всех допросят – и Федьку Степанова, по прозвищу Бородавка, и Ваську Рожу, и Андрюшку Левонтьева, и одна у них надежда на Федькину жену Акульку, бывшую царскую мовницу, ее в Терему помнят, ее послушают!
Пусть бы разумная баба сказала, что довезли до нее Пелагейку в целости, и пили все с Пелагейкой, и выпили по два достаканца вина, а сколько до того – уж не упомнить, и говорила Пелагейка – полно-де пить вино, и так-де тошно, и хмель ее стал изнимать, и язык стал мешаться, и пошла она на двор, а со двора, по пьяному, видать, делу – на улицу, и там ее подняли наутро бездыханную… А кто да зачем – это уж пусть князь-кесарь Ромодановский, государем взамен себя на Москве оставленный, розыск ведет! Мало ли воров да извергов ночью шастает? Она, бедная, и убежать-то на ножках коротеньких не могла!..
Стало быть, верховая боярыня Анна Петровна Хитрово. Ин ладно. Поглядим…
– Глаза отводить? – Рязанка вздохнула. – Чего еще выдумаешь? Чего еще затеешь?
– Нужно, Степанидушка.
– Да на что тебе?
Алена не ответила. Рязанка взяла ее за плечи, посмотрела в глаза.
– Не дело у тебя на уме, – сказала. – Научить-то несложно, да с твоей-то силушкой… Боюсь – дров наломаешь. Коли уж не наломала…
Алена, как всегда, поразилась чутью Рязанки. И точно – уйдя с того места, где оставила мертвую Пелагейку, уже наутро пожалела она о том, что вызвала птицу Гагану. Коли бы Пелагейку припугнуть – сама бы она отвела Алену к верховой боярыне Хитрово. И в ту же ночь, благо у нее, Пелагейки, все сторожевые стрельцы – знакомцы, чтоб хуже не сказать. Пелагейку-то Алена сгоряча покарала, да сама о том и пожалела.
