Тем временем стремительно раскручивался водоворот зловещих, невероятных слухов вокруг чрезвычайных событий, свидетелем которых невольно стал и Ягода. Грязными намёками обрастали необъяснимые причины отсутствия охраны в один и тот же день при покушении на жизнь председателя Совнаркома на многолюдном заводе в поздний час и при убийстве председателя Питерской ЧК в вестибюле Комиссариата внутренних дел. В обоих случаях преступники вели себя наглым образом принародно, никого и ничего заведомо не опасаясь.
Не без оснований подвергалась сомнению случайность отъезда Дзержинского в Питер, ведь он достоверно знал, что поздно вечером в тот же день Ленину предстоит выступать на заводе перед разномастной и, бесспорно, опасной публикой, где в прежние времена охрана не только встречала вождя у ворот, но и сопровождала до трибуны, не смыкая глаз до окончания митинга.
Подозрительной оценивалась и роль Свердлова, решительно взявшего на себя главного в роковом деле, отстранившего от следствия профессиональных следователей и чекистов. Допросив близорукую, психически больную фанатичку, случайно пойманную в совершенно другом от убийства месте, но не скрывавшую ненависти к большевикам, он самонадеянно скомандовал тут же её расстрелять без свидетелей во дворе Кремля и сжечь тело, уничтожив тем самым возможность добыть объективные доказательства. Проверить достоверность истеричного заявления психопатки, вознамерившейся хоть как-то прославиться, он не пожелал. Фактически лишил следователей обязанности установить истину, а ведь оснований для иной версии было предостаточно: сразу после ранения Ленин твердил, что стрелял в него мужчина, а в больнице не раз спрашивал, задержали ли того человека. Однако подозреваемый был уже застрелен при задержании в тот же день.
Таким образом, сознательно и злонамеренно общественности кем-то навязывался однозначный вывод, что Дзержинский и Свердлов повязаны единым умыслом — в случае смерти вождя, раненного отравленными пулями и тяжко страдавшего, завладеть властью. Неслучайно один в первый же день после трагедии решительно сел в кресло кабинета председателя Совнаркома и откровенно дал всем понять, что не собирается его покидать до выздоровления больного, а второй, командующий крепкой и зубастой армией верных бойцов, стал его надёжной охраной.
Желающих противопоставить себя этим двум великим или хотя бы возразить, не находилось.
Дзержинский пропадал в Кремле, его чаще видели выходящим из кабинета Свердлова и реже — входящим к Сталину. В "конторе" он появлялся к ночи, грознее тучи, с маской покойника на почерневшем лице.
Ягода, наслышавшийся всего этого и принимавший участие в Питерской кровавой бойне впервые, тяжело воспринял происходящее. Поразмыслив, он поспешил податься из чекистов снова к Подвойскому в инспектора. Разгорающаяся в республике после объявления красного террора война, конечно, не была ему "мать родна", но Военная инспекция занималась вопросами наведения порядка в регулярных военных формированиях, а не злодейскими казнями гражданских, да и участвовать в разборках великих ему не хотелось. У него не было уверенности, кто победит.
Ну а что ж Буланов?..
Плюгавенький, словно ещё при родах уроненный бабкой-повитухой, подчинённый Генриха уступал ему во всём, как будто следовал известной заповеди чиновника ниже рангом. С вечно слезящимися белёсыми глазками в круглых невзрачных очёчках, сползавших с длинноватого носа, с кривоватыми тонкими ножками в сапогах до колен и носками внутрь убогий этот человечек невесть каким сумасшедшим ветром был занесён в грозную "контору". Если б не кожаные штаны, куртка и фуражка, которые он не снимал, казалось, и отходя ко сну, — вылитый лакей дешёвого кабака.
Всё так.
Однако будь кто повнимательней, уловил бы мелькавший порой пронзительный настороженный взгляд существа, наученного в жизни многому, взгляд хищного зверька, вечно опасавшегося внезапного укуса или удара сзади и готового достойно огрызнуться.
