— Никаких но! Агент Сивко рано утром подобран работниками милиции в придорожной канаве вусмерть пьяным и с разбитой головой. Объяснить ничего не мог, бормотал, что ничего не помнит.
— Как? Где? Не может быть! — Верховцева качнуло к столу, но он постарался взять себя в руки.
— Я слушаю ваши объяснения.
— Сивко пожаловался на недомогание… угробил его в подручных Чернохвостов, да ещё бессонная ночь накануне, бедлам на пароходе. В общем, под свою ответственность отпустил я его отоспаться. Ну и сам решил отдохнуть, дав необходимые распоряжения агенту Снегурцову. Тот, кстати, справился с моим поручением… А насчёт агента Сивко, могу поклясться — тот вовсе не пьющий. Никогда замечен не был. Чернохвостов, если что, молчать бы не стал. У них взаимопонимания не было, Сивко — противник кулаков, на этой почве и…
— Вы мне о Чернохвостове не напоминайте. С ним всё ясно.
— Разрешите мне самому попытать Сивко? Может, удастся добиться истины…
— С ним товарищ Осинский работал.
— Тем более. Я к Сивко подход найду.
— Попытайтесь! Вы же его рекомендовали к нам!
— Я сделаю всё возможное. Он заговорит.
— Если действительно ему память не отбили, — буркнул уже совсем другим тоном Луговой. — Врач подтвердил, что затылок разбит серьёзно. Одним словом, куда не кинь — кругом клин! Может, враги у него были?
— Враги? Не больше, чем у нас с вами.
— Надо дознаться, кто его так.
— Я постараюсь. Он где?
— В собачнике[91] при дежурке. Не отправлю же я его в лечебку! И поторопитесь, Ксинафонтова отпускать одного в Саратов нельзя. Игнат Ильич хоть и без претензий, но горяч, а там придётся осторожно действовать, единственная ниточка теперь — тот покойник, проникший на пароход механиком. С важным заданием его кто-то отправил. Если оборвётся эта нить, до истины не докопаться.
— Разрешите исполнять?
— Ступайте, но перед отъездом найдите меня, в случае чего — к Осинскому.
Особых надежд на встречу с Сивко Верховцев не питал. Тот, хоть и хитёр, а перед начальством лукавить не стал бы, если и знал больше, выложил. Верховцева интересовали детали, о которых дилетант Осинский, допрашивавший Платона, мог и не задумываться. Хорошего не ждал и всё же вид подопечного его прямо-таки ошеломил — голова в бинтах, одни глаза щёлочками среди опухших синих век и щёк, губы чёрные, издававшие невнятный хрип вместо ответов. Как жизнь держалась в теле? Неведомо. Санитар, приставленный к нему, вероятно, сердобольным Осинским, суетился, то и дело бегал к рукомойнику над парашей, мочил тряпку и прикладывал на грудь под рубашку. Духота, вонь, мечущаяся тощая фигура в грязном халате мешали Верховцеву сосредоточиться. Но кое-что важное для себя он сумел выяснить — неизвестный следил за ними и Платоном с того самого момента, как они ночью покинули дом Заславского. Удар неизвестный нанёс Платону по голове, когда вышли от Софьи. Верховцев повёл Глеба с дочерью и внуком в особняк к Гертруде. Софья оставила старика ночевать у себя. Эту важную деталь отчаявшийся Верховцев всё-таки выудил у измученного бедолаги.
— Его в больницу надо, — с порога заявил он Осинскому.
— Решать Якову Михайловичу, — попытался возразить тот. — Не мной Сивко помещён в собачник.
— До вечера, а то и раньше концы отдаст. А к Луговому я заходил. Нет его. Решайте, мне ехать надо.
— В губком иди, туда собирался Яков Михайлович.
— Сивко не преступник, а пострадавший от рук опасного врага. Напавшего надо искать, а не нашего агента мучить. Случись что — шум дойдёт до верхов.
— Так звони Луговому!
— Нет уж, увольте. То, что мне Луговой поручил, я выполнил. Остальные вопросы на вас оставлены. Так Яковом Михайловичем и сказано было.
— А, чёрт возьми! — схватился за трубку Осинский.
— Всего доброго! — шагнул за дверь Верховцев.
— Куда вы?
— Опоздаю на поезд, Луговой с меня голову снимет!
Собственно, оказавшись на улице и вздохнув полной грудью, Верховцев не думал спешить на вокзал — время позволяло, а ему ещё надо было переговорить с Гертрудой; общие их знакомые в Саратове ждали информации, и её следовало получить у Филькенштейн. От этой мысли его лицо перекосила гримаса — теперь балом временно правила она.
Ворота открыла хромоножка.
— Гертруда Карловна у себя? — заметив неладное на лице прислуги, забеспокоился он.
— Наверху. Одна.
— А гости?
— Беда у нас, Лев Соломонович, — всплеснула та руками.
— Выкладывай. Мне уже не привыкать.
— Мальчик-то, Евгении Глебовны сынок, чуть не утоп в сливной яме.
— В сливной яме? Ты чего мелешь? Совсем сдурела!
— Отмыли его вдвоём. Обошлось, а то и утоп бы в дерьме. В фуфайчонке был, заигрался с соседскими ребятишками, а на воле-то, видать, давно не бегал, вот и угодил. Фуфайчонка его и спасла. Разбухла и удержала мальца, не давала ко дну пойти. Перепугался мальчик до смерти, в крике зашёлся. Ребятишки бегают, а достать не могут. Я пробовала — глубоко, руки коротки, чтоб схватить…
— Ты уши мои побереги, дура! — оборвал её Верховцев. — Кто спас его? Кто вытащил?
