— Без моей команды не вздумай палить, — предупредил Верховцев и шагнул за дверь первым.
— Ступай вперёд, — ткнул его в спину стволом винтовки бородач в тулупе и малахае, глубоко надвинутом до лохматых бровей.
Ксинафонтов потянул было руку за спину к нагану, но перехватив настороженный взгляд бородача, усиленно принялся чесать поясницу, раздирая лапищей.
— Блохи? — ощерился тот. — У нас им раздолье. Друг на дружку кидаются, не то чтоб на человека. Голодают, стервы.
— Сожрали до крови! — скривился в гримасе Ксинафонтов, подыгрывая. — Уж не знаю, вши иль блохи.
— В избе так, — совсем развеселился мужик. — Не серчай, в монастырь поведу, там обстановка спокойней, дружеская обстановка. — И захохотал во всю глотку. — Соврёшь — пуля в башку, и вся беседа.
— Шутник, — едва сдержался Ксинафонтов, но от двери отступил в глубь хаты.
— Митрюшка! — окликнул между тем кого-то бородач.
— Я здесь, дядька Степан, — высунулся из-за его спины паренёк с обрезом, тоже в тулупе и малахае.
— Присмотри за этим кабаном, — кивнул бородач на Ксинафонтова, — да повяжи ему лапы на всякий случай. Вдруг зашалит.
— С чего ты это? — успел выговорить Ксинафонтов, лениво протягивая ладони малому и охнул, присев от острой боли — тонкий жёсткий жгут с хрустом сковал запястья его обеих рук.
— Порежешь кожу, стервец! — взревел он.
— Терпи, дядя! — подстегнул его сзади крик малого. — Да вали в хату обратно. Не студи. Ночи у нас холодные. А дровишками на вас не запаслись.
Времени минуло немало. Ни шума, ни вестей от монастыря, куда был уведён Верховцев, не поступало, и Ксинафонтова снова начало клонить в сон. Не теряя надежд на лучшее, впрочем, как и без особого оптимизма, двумя-тремя часами ранее он с наганом и отобранным у малого обрезом примостился в углу избы подальше от двери, где соорудил подобие небольшой баррикадки из перевёрнутого стола, табуреток и разной хозяйской утвари. Пока хватало терпения, внимательно вслушивался в малейшие звуки снаружи, принимая за подозрительные передвижения или шаги неизвестных, похрустывание сухих веток, сшибаемых на землю ветром, шум вороха листьев и хвороста. Убеждаясь в мнимости угроз и опасности, нервная система отпускала, постепенно сбрасывала напряжение, бдительность утрачивалась, глаза слипались, и он вздрагивал лишь от вспышек недовольства не успокаивающегося обезоруженного и связанного малого. Тот хоть и с кляпом во рту, но барабанил ногами и головой в стену, падал с кровати, катаясь по полу, и досаждал до бешенства, пока не был накрепко привязан под кроватью к её ножкам. Только после этих жестоких, но вынужденных мер, пленник смирился, повёл себя спокойнее, пока не затих вовсе.
Холонуло нутро у Ксинафонтова, когда вздрогнул он от грохота, полыхнувшего вдалеке пламени и от говора приближающейся к избе пьяной толпы. Подняв голову и весь напрягшись, попытался уловить среди гула знакомый голос, какой-нибудь понятный для него одного выкрик Верховцева — мог ведь тот знак подать, к чему ему готовиться: надежду на жизнь услыхать или страшный конец встречать.
Вместо этого в дверь, дырявя и отваливая щепы, ударило несколько винтовочных выстрелов, пьяные выкрики сопровождали их: "Вылазь, красная нечисть!.. Кончай его, ребята!", — грубый мат следом.
"Порешили Соломоныча! — взорвалось в голове и у Ксинафонтова. — Не смолчал бы он, если б живым сюда волокли. Бога не побоялись, бандюги! В монастыре добили!"
Патронов было немного, он пересчитал их ещё заранее. Но не разглядеть в темноте, чтоб прицельней бить… Чтоб каждый выстрел не впустую… Если всё, что есть с пользой выпустить, с десяток свалить можно. Сколько их? Лишь при распахнутой двери или выбитом окне в просвете можно будет уловить пьяную дурную башку. Наган напоследок приберёг. Для себя. Ствол в рот — и прости, мать родная, грешного твоего Игната…
Первым вылетели окно с дверью, и он, не целясь, свалил наповал две или больше бесшабашные головы, влетевшие с матом и криком. От гранаты его спасло чудо: крышка стола приняла на себя все осколки, он даже продолжал видеть что-то мелькавшее в дыму, но ничего не слышал. Схватился за уши, по пальцам потекла густая жидкость. "Кровь!" — догадался он и ужаснулся ещё более, но не от страха приближающейся гибели, а, не разобравшись, в творившейся перед ним сцене: вместо того, чтобы добивать его, палящего из нагана, нападавшие убегали назад, а их настигали пули людей, стрелявших по ним сзади. "С ума схожу", — подумал он, падая от удара навалившегося на него мужика в малахае. "Нет уж, я сам!" — мелькнуло следом, и ствол нагана оказался меж его зубов.
Луговой в который уже раз слушал, почти не перебивая, тараторившего без умолку Осинского. Сдвинув густые брови, он не подымал от стола голову, будто пряча голубые, враз выдающие всё его глаза, потому с необъяснимым упорством сжимал толстый карандаш, зажав его меж пальцев, будто испытывая на прочность. Наконец карандаш хрустнул, переломившись пополам. Осинский осёкся, смолк, уставившись на обломки в ладонях командира.
— Что? Что вы сказали? — Луговой поднял глаза на заместителя.
