— Поздно не будет? — цыкнув сквозь губы, буркнул Коба, всё это время оставаясь с каменным лицом и снизив звук голоса, отчего собравшиеся прижимали головы пониже к столу, чтобы не пропустить ни единого слова Генерального.
Обстановка явно накалялась.
— Вы здесь все мудрые люди. Знал, кого собирал. Надёжные. Не раз мною проверены, — продолжил Коба. — Помните, там, на будущем заседании Политбюро, хватит ли нас?.. Присоединятся ли к нашим голосам остальные? В некоторых я уже сомневаюсь, а кто будет против, — могу назвать сразу. Соберётся народ разный. На бумажках наштампованы грифы "секретно" и "особо секретно", но что в них, известно давно многим, у многих в руках побывали эти бумаги, прежде чем добрались до моего Секретариата. Кстати! — вдруг повысил голос Коба. — Кто отвечает у нас за эту секретность? Кто знает? Скажите? Я, например, не знаю, чтоб у нас был такой человек! Спросите у моего Назаретяна, и тот не сможет назвать. Кому нужна, а может, выгодна такая секретность, о которой посторонние узнают раньше членов Политбюро?
— Китайцы изобрели, — буркнул Молотов. — Но думали они о другом.
— Шутишь, Вячеслав? Китайцы — это порох, бомбы, шёлк, китайская стена. — Коба багровел на глазах. — Мне не до шуток!
— Был у них один такой Шень Бух или Бухай, его и считают основателем этой концепции.
— Основателем чего?
— Концепции умного правителя, которая учит императора вести себя загадочно, таинственно и тем самым вводить в заблуждение врагов. Обманывать их.
— Не пойму я тебя.
— Что ж тут непонятного? Например, быть больным, а выглядеть здоровым и могучим. Чтобы победить обманутого врага. Рассказывать одно, а поступать себе во благо.
— Ты намекаешь, что наша секретность нам же боком и оборачивается?
— Выходит.
— Я вечером руководству ОГПУ, оставшемуся без Дзержинского, встречу назначил. — Коба подёргал усы. — Вот мы поговорим и про эту нашу секретность наоборот. Далеко зашли все эти штучки. Порядок надо наводить.
— В состоянии нашей секретности, стало быть, убедились, Иосиф Виссарионович, поэтому, думаю, будет правильным, — Молотов всё же поднялся со стула, — рассмотрение вопросов, поставленных Троцким, проводить закрытым заседанием, то есть не приглашая военспецов и представителей наркомата, ограничившись лишь докладом Троцкого. Если он поймёт, но всё же отважится, заявится один. А с одним как-нибудь управимся. В этом и будет наша концепция умных.
— Он, чую, готовится серьёзно, — буркнул Коба.
— Надорвётся! — выскочил ёрзавший на стуле от нетерпения Ворошилов. — Я тоже с военными перекалякаю. К себе приглашу некоторых. Вспомним старое, то да сё, я и… Есть ещё порох в пороховницах!
— Давно надо было, — осёк его Коба. — У тебя что-то с запозданием пушки палить начинают.
— Так развернуться негде, — нашёлся не смутившийся Ворошилов, но сник, прячась за широкую спину Молотова.
— Значит, все вопросы Троцкого заворачиваем пока на доработку? — тем же жёстким взглядом ожёг Коба и остальных.
— Без указания сроков, — высунулся Микоян с ядовитой ухмылкой.
— Естественно, — подал голос Молотов. — Серьёзные вопросы требуют серьёзной ревизии.
— И тщательной проверки, — тут же добавил Микоян. — Для этого комиссия потребуется. Её необходимо организовать из сведущих и мудрых коммунистов. Старые большевики — наши верные помощники. Лучших не найти.
— А Подвойский их и возглавит. Зимний дворец брал старик. От него толк будет и авторитет великий. — Ворошилов аж засветился весь. — Лучшего председателя комиссии не найти.
— Он разберётся с бонапартистскими замашками нуждающихся в деньгах, — качнул бородкой Калинин и подмигнул Молотову. — В Поволжье с голодом никак не сладим, на Кавказе — с заразой, тоже косящей людей, а этому деньги на зарплату бывших царских офицеров понадобились.
На этом Коба собравшихся распустил. Молотову было поручено готовить грозное письмо с соответствующими выводами.
