Голова Генриха Гершеновича, казалось, позванивала, ничего разумного в ней не плутало, всё происшедшее двумя часами ранее напрочь выпросталось без остатка. Если и вспыхивали вдруг новые тусклые искорки сознания, то враз пропадали, не задерживаясь, не рождая и намёка на глубокие размышления. Коньяк топил разум, хоть что-то ещё пыталось сопротивляться и цеплялось за согбенную фигуру Саволайнена, как утопленник хватается за соломинку, но обрывалось, лишь финн, останавливаясь, замирал с совком.
Вот он сгрёб последние кучки мусора в углу у шкафа, за которым, как причудилось Ягоде, исчез переполошившийся его призрак, и в мозгу Генриха щёлкнуло, — он вздрогнул, вспомнив про ужасные стеклянные пузырьки с ядами, которые с некоторых пор тайно хранились там по приказу его жестокого кумира. Лишив покоя, они мерещились Ягоде даже на трезвую голову. А теперь пригрезились разбросанными и разбитыми на полках шкафа, и яды ручейками лились наземь, извиваясь змеиными кровавыми тельцами, грозя ужалить его самого. Он вскинул голову, едва не вскрикнув, и тут же очнулся. Видение исчезло. Генрих поймал на себе испуганный взгляд курьера, ожесточённо растёр лоб.
— Не пострадали? — собственного голоса, услыхав, не узнал, язык заплетался, едва ворочаясь во рту. — Не задели пули наш тайник?
Финн понял не сразу, медленно покачал головой из стороны в сторону.
— Смазал, значит… — не то успокаиваясь, не то печалясь, пробормотал Ягода.
— Две выше прошли, а третья боковую стенку царапнула и в камень ушла. — Саволайнен для убедительности поднял руку с зажатой в пальцах приличного размера щепой. — Ишь, разворотило! Я её завтра к месту пристрою. Ни один глаз не приметит.
— Гильзы нашёл?
— Собрал.
— А стены как?
— Щербины затру, а остальное на время портьеры скроют.
— Не заметят?
— А кому?
— Только уже не завтра, а сегодня.
— Это так. — Саволайнен нагнулся завершить уборку.
— Феликс уже до утра не появится, раз к полуночи не успел. А больше некому. Менжинский опять отлёживается.
— Вы за Павлом Петровичем послали.
— За Землемером?.. Зачем?
Финн только пожал плечами.
— Нашему матросику сейчас его не найти, — попытался опереться локтем на стол Ягода и ему удалось. — Непростой малый наш Павел Петрович… — Чувствовалось, сознание возвращалось к Ягоде, разум светлел. А кличка прилипла к Буланову ещё в Пензенской чека, он там один из самых грамотных считался, потому как землемерное училище до германской войны закончил.
— Поздно к тому же, — напомнил финн, — разбежался народ по домам, а кто поленился, так где-нибудь здесь прикорнул. Вам бы, Генрих Гершенович, тоже на покой. Я вот завершу с уборкой и диванчик застелю. А завтра уж на свежую голову…
Договорить ему не удалось.
— А кто сказал, что Буланов мне нужен? — грубо перебил его начальник; перебирая спиртного, он приобрёл привычку разговаривать сам с собой на всевозможные темы и остановить его Саволайнену никогда не удавалось, как бы ни пытался.
— Так сами же и послали за ним, — буркнул он, двинувшись к дверям с мусором.
— Удалил. Удалил я его, Сава…
Однажды, несколько лет назад, в поезде в доверительной обстановке, наедине, также по пьянке назвав верного своего спутника так, Ягода уже больше не окликал его по-другому, будто напрочь забыл настоящее имя.
— Понимаешь, Сава? Удалил я его. Чтобы не шнырял у меня по кабинету. Заметил, как проныра шкаф обнюхивал, словно легавая ищейка.
Ягода прокашлялся, поправляя голос. Заметив, как покорёжило курьера, долго раскуривал погасшую папиросу. Так и не справившись, зло смял её, швырнул в сердцах перед собой окурок, полез за новой в портсигар. Финн, словно факир — и откуда взялось проворство! — мелькнул за его спиной, окурок исчез, а на столе появилась надраенная до блеска бронзовая пепельница, на рёбрах которой крутобёдрые креолки сманивали обнажёнными грудями.
Ягода прищёлкнул языком, и вышколенный помощник исчез из-за спины, заспешив к открытым окнам.
— Вот-вот, — буркнул Ягода, — прикрой окно. С Гражданской спину порой схватывает так, что не разогнуться. Помнишь тот проклятый эшелон, когда белые нас прищучили? Пощекотали нервишки…
И смолк, задумавшись. Финн копошился у окон.
— А про матросика нашего я не просто так разговор повёл, — отхлебнул из рюмки Ягода и поднял глаза на курьера. — Больно уж ушлым он мне показался. Ты как? Не замечал за ним ничего? Чаи-то вместе гоняете…
— Есть соображения.
— Валяй, выкладывай.
— Разговорились тут мы. Ну и сболтнул, мол, Файку Каплан спалил по приказу… — Финн замялся.
— Ну, говори, говори, — поторопил Ягода. — Смерти в глаза насмотрелся, а здесь робеешь?
— По приказу Якова Михайловича.
— Свердлова?
Финн молча кивнул, пряча глаза.
— Спалил! Он?!
— В бочке. Уже после того, как расстреляли её.
— Врёт, паршивец!
— Вот и я…
— Его там и в помине быть не могло. Читал я её дело. Среди тех, кто сволочь ту уничтожил, никакого Штоколова не значилось. — Ягода свежел на глазах, собрался в пружину, словно минутами назад не расползалось его тело по столу.
— Как же так!
— А тебя хвалю, Сава.
