— Зато он пригласил нас делать запись в своем доме на Сретенке. В музыкальной гостиной… Гостиная, ха! Это целый театр! Настолько огромный зал, что там даже рояль не сразу в глаза бросается. Рояль! Это вам не безделица. Например здесь, — Дульцкий оглядел комнату сыщика, — рояль точно не уместится… А в гостиной у Мамонтова кресла для публики в пять рядов! И вместо декораций, представьте себе, огромные стеклянные двери распахнуты прямо в цветущий сад. От этой красоты Шаляпин пришел в благодушное настроение и спел просто божественно. Потом уселся к столу, выпил водки и потребовал прослушать записи. Я поставил «Ноченьку». Ах, как трогательно она звучала. Нежно, невесомо… Федор Иванович слушал, склонив голову. До самого конца, до последней протяжной ноты… А потом схватил диск и сломал пополам. Будто бес в него вселился. Кричит: «Врешь! Нельзя такое народу отдавать!» И глазами вращает так жутко! Вторую пластинку сдавил своими ручищами, осколки во все стороны так и брызнули. Остальные в камин швырнул. «Врешь, кочерыжка! Вр-р-решь!» Словно раскаты грома. Словно канонада на поле боя! Мамонтов бросился его успокаивать, а за ним и все семейство. Меня вытолкали взашей, не слушая возражений. Я кричу: «Аппарат верните!» Куда там… Три часа под окнами простоял, пока артист не уехал. Потом только пустили…
Звуковой мастер вздохнул и начал крутить ручку граммофона.
— Собрал я чемоданы, выгреб осколки из камина. Смотрю, а одна пластинка целехонькая. Повезло, что огня не зажигали, тот день, по счастью, теплый выдался. Не то, что нынешние хляби… Забрал ее с собой, все-таки хоть какая-то память.
— Деньги вам Шаляпин, разумеется, не вернул.
— Ни копейки… Я ему вчера отправил записку с этим вопросом. Он в ответ черкнул: «Я спел великолепно и гонорар заслужил. Не моя беда, что вы так отвратительно сделали свою работу!» И не подписался, szelma. Знает, что его автограф дорого стоит!
— Никогда не понимал, зачем люди покупают автографы знаменитостей, — пожал плечами сыщик. — Положим, для подделки векселей — это еще хоть как-то объяснимо. Но для коллекции… Глупость несусветная. А что же, запись и впрямь ужасна?
— Наоборот! На редкость удачная. Каждый вздох, каждая интонация… На самом деле Шаляпин переживает, что когда его пластинки разойдутся в тысячах копий, никто не купит билет в театр, чтобы послушать оригинал. Многие артисты боятся этого, но они ни в жизнь не признаются… Потому и виноватят мастера… А у меня звук идеальный! Вот, сами убедитесь.
Дульцкий опустил иглу на краешек пластинки. Из трубы послышались хрипы и негромкое шипение, а потом грянул голос:
Поразительно! Шаляпин пел как будто в коридоре, из-за приоткрытой двери, или здесь же в каморке, спрятавшись за плотной ширмой. Так близко, что даже слегка оглушал.
— Признайте, совсем другое ощущение?! — воскликнул мастер. — Гораздо внушительнее, чем со сцены, да?
Мармеладов кивнул, скомкал носовой платок и засунул в раструб, чтобы уменьшить громкость звука.
— Я принес пластинку в мастерскую, положил на стол и до сегодняшнего дня не трогал, — Дульцкий старался перекричать Мефистофеля. — А утром проснулся с мыслью: какого дьявола?! Деньги уплачены и пусть господину артисту это не нравится, но запись мы отправим на фабрику. Только бы она целиком сохранилась! Прослушал раз, другой… И сразу поспешил к вам.
— Что же вы там услышали? — в глазах сыщика промелькнул интерес.
— Нет, вы сами должны определить. Вот сейчас… Сейчас!
Он выдернул платок, знаменитый волжский бас обрушился на Мармеладова:
Голос вознесся в мрачном крещендо, потом возникла секундная пауза — Шаляпин набирал в грудь побольше воздуха, а пальцы аккомпаниатора воспарили, чтобы вонзиться в черно-белые клавиши с новой силой… И тут из граммофонной трубы отчетливо прогремел выстрел.
Дульцкий поднял иголку, обрывая певца на полуслове.
— Вот этот хлопок меня и смутил… Как вы думаете, стрелял кто-то в доме Мамонтова?
— Нет, если бы громыхнуло в доме, вы бы сразу услышали. Прямо в тот же миг. Да и не только вы. Все бы услышали. А что началось бы после этого?
— Не могу знать. Мне прежде как-то не доводилось…
— Так я вам сейчас покажу.
Сыщик достал из ящика стола револьвер и выстрелил в потолок. В коридоре тут же захлопали двери, заголосили бабы и затопали тяжелые сапоги. На пороге появился хмурый дворник.
— Родьён Романыч, эт у вас шум? — он подозрительно огляделся. — Стреляли, штоль?
— Все в порядке, Капитон! Передай хозяйке и остальным, что всем померещилось, — Мармеладов нашарил в кармане серебряный рубль и щелчком перебросил через полкомнаты. — Песни мы тут слушаем. Вот, должно быть, музыкой навеяло.
— Агась, — дворник сноровисто поймал монету. — Музыкой, так музыкой.
Когда он ушел, сыщик повернулся к ошеломлённому гостю.
