— Ой, да бросьте! — отмахнулся Постников. — Для нас уже не будет войн. Европа устала от сражений, все конфликты решает мирным путем. На Востоке спокойно и нет причин, чтобы ситуация поменялась в ближайшие лет двадцать. К тому времени я стану уже генералом, а генералы не погибают в окопах.
— И что же, вы будете скучно ползти по жизни, подобно черепахе, до самой дряхлой старости? — теперь уже Иннокентий презрительно искривил губы.
— Почему нет? При хорошем жаловании, да с любимой женой…
Раиса давно уже порывалась что-то сказать, но никак не могла уловить момента, когда все замолчат. Не хотела перебивать — все же это бестактность, так учили на уроках этикета. Татьяна, эти уроки прогулявшая, на правах хозяйки вечера, прикрикнула:
— Хватит уже про войну и смерти. Надоело! Раюша, а ты что думаешь о поэзии?
Девушка покраснела, когда все взоры устремились на нее.
— Но… Господин Маслов, вы только не обижайтесь, пожалуйста, — она нервно разгладила складки на своем коричневом платье. — Но почему нельзя писать стихи без этих ваших сложных символов, а просто про любовь? Как у Пушкина.
Разумеется, поэт обиделся.
— То есть для вас поэзия — лишь красивая девка в борделе. Полюбовался, пережил прилив эмоций и тут же забыл, — он щелкнул пальцами в раздражении. — Чушь! Поэзия важна для ума, она должна раскрывать читателю новые горизонты. Из каждого слова обязан прорастать не один смысл, а целый пучок смыслов. Понимаете? Нет, я по глазам вижу, что вы ни черта не понимаете!
— А что если вы просто не умеете объяснять? — хмыкнул Ренкерман.
— Да, Валерий, вы усложняете, — подхватила Эльза. — Может, проще скажете?
— Ах, вам надо проще? Извольте. Вот веник, — он схватил метелку, стоявшую в углу беседки. — Вроде как единый пучок, но внутри много отдельных прутиков. Такие стихи теперь нужны!
— Все ясно. Он хочет вязать веники, — пошутил портупей-юнкер и сам же первым засмеялся над собственной шуткой.
— Почему бы и нет? Это поможет вымести из избы мусор и случайных людей, которые подчас хуже мусора!
— Послушайте, Маслов, я оскорблений терпеть не намерен, — Постников встал из-за стола и вытянулся во весь свой огромный рост, задевая головой крышу беседки. — Я вам морду разобью.
— Попробуйте! — взвился поэт, сжимая кулаки.
Бабарыкин кашлянул и вклинился между спорщиками.
— В моем доме кровопролития запрещены. Никаких драк, дуэлей и прочей мальчишеской ерунды. Взрослеть пора! — он взял Постникова под локоть. — А если силушку некуда девать, так пойдемте со мной. Поможете самовар принести. Это куда полезнее.
Егор кивнул и послушно поплелся к дому вслед за хозяином. Маслов развернулся на каблуках и зашагал в противоположную сторону, к крутому берегу.
— Поспешите за ним, Иннокентий! — прошептала Татьяна.
— Согласен, — Миров-Польский поднялся с озабоченным видом. — Он в таком возбуждении, что запросто может наделать глупостей.
Минуты три все молчали, избегая встречаться взглядами. Как только вернулся Постников и поставил самовар на стол, барышни набросились на него.
— Стыдно! — хлестко выкрикнула Эльза.
— Да-да, — поддержала Татьяна. — Немедленно прекратите издеваться над господином Масловым.
— А что я такого сказал?! — оправдывался Постников. — Он же первый окрысился…
— Поэты очень ранимые люди. То, что вам кажется пустяком, их может свести с ума.
Раиса говорила тихо, стеснительно, но этот здоровяк послушно закивал, встал перед ней на колени и проникновенно сказал:
— Поцелуйте меня, и даю слово, я больше никогда не обижу вашего разнесчастного Пьеро.
Девушка залилась краской до корней светло-русых волос.
— Неловко… При всех, — пролепетала она.
— Вы моя невеста, в августе свадьбу сыграем. Чего же нам стесняться нежных чувств?
Она медленно, будто во сне, обняла Егора за плечи, зажмурилась и потянулась губами к его щеке, но юнкер ловко повернулся и поцелуй пришелся прямо в несерьезные усики. Девушка распахнула глаза и покраснела:
— Как вы смеете!
— Я тоже жених! Я тоже алчу лобзаний! — громко, напоказ воскликнул Акадский и потянулся к хозяйке дома, но в ответ получил шутливую оплеуху.
— Угомонись, Алеша! Не то прогоню со двора.
В этот момент Миров-Польский привел приятеля к столу, крепко обнимая за плечи, и силком усадил на лавку. Маслов отодвинулся подальше от всех, уставился на отражение в самоваре, словно играя сам с собою в гляделки. Портупей-юнкер подмигнул сослуживцу и демонстративно зажал рот рукой. Акадский осклабился, но, не желая ссориться с невестой, также промолчал. А Ренкерман не удержался. Пригладил грязным ногтем бакенбарды и заговорил елейным голосом:
— Значит, вы утверждаете, что Пушкин символистам в подметки не годится? Но всем известно, что гений мог за пять минут сочинить экспромт в альбом прекрасной даме. Причем, эти случайные, по сути, строчки и поныне остаются образчиком самой прекрасной, наитончайшей лирики… А вы так сможете?
Маслов по-прежнему вглядывался в золотисто-блестящий бок самовара. Молчал до тех пор, пока у Ренкермана не лопнуло терпение, и когда тот уже зашипел змеей: «Похоже не сдюжит», резко выдохнул:
— Смогу!
— За пять минут? Не верю!
