Оказия полностью

А Оболонский был уже далеко. Он мчался вперед, подгоняя лошадь, но мысли его улетали еще дальше. Он не пытался догадаться о первоначальных причинах, побудивших сестру Германа Кардашева объявить войну шалойской ундине, и так было понятно, что эти причины существуют, но он знал, что получит объяснения. Правдивые ли, полные, откровенные – вопрос другой, но получит. Да и не важно, по большому счету, что стало причиной ненависти Кардашевых к редкостной бестии, ибо Оболонский почти обо всем уже и сам догадался. И застать саму Александру он уже не надеялся, странная незримая связь с этой девушкой, незнакомой и в то же время непонятно близкой, позволяла ему предугадать то, что произойдет дальше. И он заранее смирялся с этим. Девушка все время была на шаг впереди, а он не видел, не замечал, даже не знал о нем, хоть ее существование и было очевидно.

Он мчался сквозь сплошную зелень листвы, не сосредотачиваясь ни на чем. Мысли его бродили далеко-далеко, обвевая неясным покоем и умиротворением. С ужасом звятовских болот было покончено, но не только это успокаивало. Почему-то вспоминались арабские сказки, читанные в детстве, с их удивительным нагромождением реальности и вымысла, захотелось въехать верхом на слоне в какой-нибудь забытый в джунглях город… Или просто что-то изменить в своей жизни…

На постоялом дворе его ждало письмо. Приказчик с немалым недоумением оглядел с ног до головы молодого барина, наряд которого даже бывалого детину удивил: грязная, порванная, вся в пятнах и кровоподтеках сорочка, располосованные чем-то острым бриджи. Да и сам барин был хорош: весь в синяках и ссадинах, с всклокоченными темными волосами, порядком заросший и чумазый.

– Пятый нумер, господин Оболонский, – осторожно протягивая ключ, сказал приказчик и на всякий случай отодвинулся. Но гостю не было никакого до него дела.

В пятом «нумере» было пусто и голо, и лишь пухлый конверт с именем Оболонского белел на столе.

Константин сел, сломал печать.

«Милостивый сударь!

Полагаю, Вы ждете от меня объяснений. Я предоставлю их Вам, однако сразу же предупрежу: я не стану оправдываться перед Вами за то, что держала Вас в неведении и подвергла Вас опасности, и надеюсь, что, прочтя это письмо, Вы поймете почему. Пусть мне важно Ваше доброе обо мне мнение, я не раскаиваюсь в том, что сделала, и без колебаний совершила бы подобное снова, окажись в той же ситуации.

Вы вправе требовать сатисфакции, однако прежде чем осуждать меня, узнайте и мою историю.

Мне было пятнадцать, когда это случилось. Пятнадцатилетние девицы льют слезы над романами и вздыхают над букетами цветов, но редко задумываются о зле, которое их окружает, и уж тем более не способны его распознать. К нам зло пришло в образе немолодой красивой женщины, вдовы, уставшей, по ее словам, от хлопот высшего света и решившей отдохнуть в деревенской тиши. Мадам Жанет, как она себя называла, появилась как-то раз на пороге нашего дома с рекомендательным письмом каких-то влиятельных особ, и отец не смог ей отказать. Думаю, он не смог бы ей отказать, даже безо всяких писем – такова была странная сила ее женской притягательности.

Мадам поселилась (только на лето, как она уверяла) в дальнем флигеле имения, в конце парка на самом берегу озера. Для одинокой женщины выбор был странен, но она уверяла, что к одиночеству привыкла и никакая опасность ей не грозит. К тому же у нее был слуга, угрюмый диковатый мужчина лет сорока, на преданность которого она могла положиться, как на саму себя.