Дороти ощутила, как накатывает бешенство, и снова рванулась, но это лишь привело к тому, что она завалилась вбок и уткнулась лицом в склизкие от озерного ила камни. Она вывернула шею и, вновь напрягшись, попыталась подняться, но во второй раз не вышло, после всех трепыханий большее, чего удалось добиться, — это перевернуться на спину.
Морено с интересом наблюдал, как Дороти возится. Как ребенок, перевернувший жука на спину и ждущий, пока тот исправит свое положение, чтобы снова его перевернуть.
Опоил, скрутил, предал… Только что не обесчестил. Хотя она же сама, по доброй воле к нему полезла. Позволила… Еще думала, что наконец-то получила толику нежности. Стыд за все произошедшее жег изнутри не хуже составов в колбах фон Берга, которые одной каплей проедали дыру в железном листе. Казалось, эта смесь, которая кипит сейчас в крови, рванет.
— Ты клялся Черной Ма, — задыхаясь от бешенства, прошептала Дороти. — Ты клялся…
— Мои слова при мне, — отрешенно проговорил Морено, приводя в порядок пистолеты и проверяя, легко ли вынимается палаш из ножен. — Я от них не отказываюсь. Пират сказал — пират сделал. Ты будешь здесь в полной безопасности и не пострадаешь. Согласно договору с Черной Ма.
Он закончил приготовления и, присев рядом с Дороти на корточки, продолжил:
— Но составчик нашей эспидиции, или как там твой дружок по-умному говорил, надо подправить. Всю жизнь я жил по правилу: хочешь сделать хорошо — делай своими руками. Никогда не подводило.
Морено белозубо оскалился, и Дороти поняла, что тот намекает на сегодняшний вечер, и глаза вновь закрыло пеленой ярости, сквозь которую донесся какой-то шум и стук катящихся с насыпи мелких камешков. Это сверху спускалась абордажная команда.
— Так что сейчас я и мои ребята немножко пощиплем этот древний призрак за брюхо, выковыряем из него камешек, а ты, как примерная девочка, подождешь нас здесь. Целая и невредимая. И ни один волос с твоей головы не упадет. Потому что биться с призраком — дело опасное, и никто из нас не хочет, чтобы наша любимая мэм пострадала. Все ради безопасности. А потом мы снимем веревки и вернемся на борт “Свободы”, и ты попробуешь выгрызть мне сердце. Если сумеешь, — снова ухмыльнулся Морено. — Джок!
— Здесь, кэптен.
— Вставай там, промеж валунов. Молот взял? — Слева из темноты показался Саммерс, который нес на плече огромный кузнечный молот, каким правят железо, чтобы придать ему первые очертания. — Слова выучил, святой отец? Каракули не потерял? Прочитать сможешь?
Саммерс, не глядя на Дороти, сгрузил свою ношу у кромки воды, достал спрятанный за пазухой сложенный вчетверо кусок пергамента — тот самый, который так долго заучивал Морено.
— Смогу.
— Ученье — свет. Видишь, Дороти, меня есть кому заменить. Впрочем, как и тебя. Так что не шалите тут, пока я прошвырнусь до призрачного борта. Джок, если видишь, что все тухло — не вздумай разбивать плиту. Мы выкрутимся.
— Тогда зачем молот? — прогудел боцман. — Если плиту нельзя разбивать?
— Можно. И нужно. Но только если мы не выкрутимся и призраки нашинкуют нас крабам на ужин. Ты разобьешь эту плиту и прочитаешь эти закорючки, только если увидишь, что я мертв. Вот этими глазами увидишь. Ясно тебе?
— Так точно, кэптен.
— Береги Дороти, это самый ценный предмет на нашем острове.
— Морено! — процедил Дороти.
— Прекрасная моя, я до печенок тронут заботой в твоем взгляде, но мне пора. Дельце предстоит трудное, да и Джоку рыть в здешних камнях могилы для меня и парней никакой охоты. Пожелай мне удачи!
На другой оконечности озера один за другим загорались синие огни рун.
С севера, от скал, где планировал быть сэр Августин, в воду сорвалась белая молния. Вспышка была короткой и заставила застыть в ожидании грома, которого так и не последовало. Вторая вспышка — и второй удар в водную гладь. Озеро ответило шипением, и где-то в глубоко внизу, под толщей земли, фыркнул потревоженный спящий вулкан.
Третья вспышка, и тут же грянул гром — да такой, что Дороти вжало в валун, а от невозможности зажать уши руками заныла шея и все зубы разом. Раскат все длился и длился, подхватывая собственное эхо, набираясь от него сил и снова затихая. И когда Дороти уже казалось, что уши ее не выдержат и перепонки лопнут, оборвался резко, точно кто-то ножом его отрезал.
Молнии начали бить почти без перерыва, и стало возможно разглядеть самого фон Берга. Тот стоял как памятник королю древности, держа в руках какую-то пику, или копье, на которой все молнии и зарождались, но не гасли, а продолжали змеиться по поверхности озера, постепенно скапливаясь в его центре.
Абордажная команда столкнула на искрящуюся воду тяжелую лодку, и десять человек — восемь с “Каракатицы” и двое дюжих рабов фон Берга — запрыгнули в нее, совсем не опасаясь голубых молний.
Рядом Саммерс приложил к глазам подзорную трубу.
Ее, Дороти, трубу.
Снова раздался раскат грома, и лодка под мощными гребками заскользила к центру озера, а Дороти осталась здесь. Связанная. Беспомощная. И злая, как демон.
