Над узкой деревянной кроватью — портрет Иннокентия акварелью, каким его видела Рената Тутава.
Я только мельком взглянула на него и тотчас вышла ко всем в столовую. Там был сервирован праздничный стол, кого-то ждали. Я села рядом с дядей на диване.
Рената Алексеевна переставила на столе вазу с цветами, и меня удивило изящество каждого жеста этой моложавой пятидесятилетней женщины. Когда она села затем на стул, положив ногу на ногу, и закурила сигарету, меня опять поразила та непередаваемая естественная грация, которая в жизни встречается разве что у выдающихся балерин.
А ведь Рената Алексеевна много пережила за свою жизнь, много и тяжело работала, и теперь она вернулась с каменистого острова в океане, где лазила по скалам, терпела непогоду и была лишена самых элементарных удобств.
Нет, совсем не похоже, что она на двенадцать лет старше своего мужа, — они казались ровесниками… И ничуть не удивляло, что он любил ее, боялся потерять, был счастлив и горд, что она его жена. Я сразу полюбила мать Ренаты и Иннокентия и не могла понять, почему Лариса так яростно ненавидела ее. Кафка Тутава с лукавой улыбкой рассматривал меня.
— Так, выходит, ты моя племянница, а я твой дядя. Нетерпимая племянница. Строгая.
Тутава рассказал отцу и жене о моем выступлении на собрании докеров.
— А я не подозревал… думал, однофамилица. Работаешь ты хорошо. Я расспрашивал. Умница, и красивая к тому же.
— Что вы… дядя Кафка! Лицо его просияло.
— Вот молодец! Назвала меня дядей, да еще моим настоящим именем. Спасибо. А то меня все в городе называют Кирилл Михайлович. Считают, что секретарю горкома как-то не подходит имя Кафка. Хотя я коряк. Кстати, я вырос, как и родился, коряком благодаря твоему дедушке. Русский врач Михаил Михайлович Петров воспитал дитя корякское в уважении и любви к его предкам. И за это я еще больше люблю своего отца. И тебя буду любить, Марфа. Сдается мне, что ты настоящая Петрова.
— Еще сама не знаю, достойна ли я вашей любви и уважения, — серьезно ответила я. — Работать меня научили, но, может, испытание придет совсем с другой стороны?
— Ты уже выдержала первые жизненные испытания: работала и училась. Это не легко.
Я медленно покачала головой.
— Мне только девятнадцать лет, и работа — это еще не все.
— Ты, наверно, хочешь есть? — обратилась ко мне Рената Алексеевна. — Мы ждем Иннокентия. Он должен скоро подойти.
— Спасибо. Я только что завтракала. А почему Иннокентий Сергеевич не поехал с нами?
— Он… у него какое-то дело. Скоро будет.
В соседней комнате раздался пронзительный телефонный звонок. Все вздрогнули и как-то замерли, словно ждали от телефонного разговора только плохого. Помню, меня это удивило.
— Междугородный, — успокаивающе сказала Рената Алексеевна, но она казалась встревоженной.
Тутава пошел к телефону. Все примолкли. Разговор длился минут пять…
Тутава вернулся с каким-то непонятным выражением лица. Как будто ему хотелось показать, что всё в порядке и он очень доволен. Он сел на стул возле жены и, ощупав свои карманы, (он недавно бросил курить), попросил у жены сигарету. Закурил.
— Ну, вот, меня утвердили директором рыбкомбината, — сообщил он радостно, но ни отец, ни жена не разделили его радости, и было ясно, что она напускная. Все молчали, обдумывая новость. Открылась дверь, и вошел Иннокентий.
— Ждете меня, — заметил он, окинув взглядом стол с нетронутыми блюдами.
Он на ходу поцеловал мать в щеку и сел возле нее за стол.
— Празднуем знакомство с Марфенькой Петровой? — он внимательно оглядел всех, — Какие-нибудь новости?
— Кафку утвердили директором рыбкомбината, — коротко пояснила Рената Алексеевна.
Иннокентий потемнел, словно тень от тучи упала на его лицо.
— Так. Лариса может праздновать победу… Всю жизнь на партийной работе, теперь на хозяйственную? Как еще…
— Ерунда! — резко оборвал его Кафка Тутава. — Директор такого крупного рыбного комбината — это та же партийная работа. И я ведь сам напросился.
— Да, после того как тебе предложили ехать секретарем райкома на другой конец Камчатки. И чего добилась? Что, она мне милее стала после сотни анонимок по адресу моих родителей?
— Никто не принимал их всерьез, — уронила расстроенная Рената Алексеевна.
— Больше она не сделает этого, — сурово отрезал Тутава, — прокурор предупредил ее.
— Не боится она прокурора, отец…
— Осталось потерпеть лет пять… — медленно произнес дедушка.
— Почему именно пять? — не понял Иннокентий.
— Потому что при разводе родителей ребенок двенадцати лет сам выбирает, с кем он останется.
Иннокентий мрачно усмехнулся.
— Я что-то проголодался, — сказал дедушка, явно желая перевести разговор, — и пора распить шампанское, которое мы приготовили к приезду Марфеньки.
Рената Алексеевна кивнула головой и поспешно вышла в кухню. Иннокентий обернулся ко мне.
— Простите, Марфенька, вы, конечно, ничего не поняли в нашем странном разговоре, но вам стало грустно. Какие печальные глаза!
Я промолчала.
— Юра остался с матерью? — спросила Рената Алексеевна, возвращаясь из кухни с блюдом жаркого.
— Пока дома, но она скоро уйдет, и Юра с Костиком придут сюда.
