— Эх, милый Тимофей Андреевич, да разве страшно это — опьянеть? Мне как раз, может, и хочется опьянеть. Нынче я сам себе и царь, и бог, и воинский начальник…
Кирпичников налил еще рюмку, выпил, затянулся папиросой и заговорил опять:
— Вот вы все тут сидите смирно и спокойно, все умные люди, образованные. Ну, так ответьте мне на простой, казалось бы, вопрос: почему пьют люди? А?
Боцман усмехнулся:
— Брось ты умничать, Матвеич, тебе дело говорят — раз пьешь, надо закусывать. А то нахватаются рюмок без закуски — и все, уже под столом ищи…
Кирпичников раздраженно отмахнулся:
— Оставь, боцман! Мы тебя знаем и уважаем. Но не мешай разговору. Ну, камрады, так почему и кто пьет горькую на Руси?
Кравчук оторвался от бифштекса и пробасил:
— Егор Матвеевич, ты не так вопрос поставил. Надо спрашивать не «почему», а «как»? Умеешь закусывать вовремя — никто тебя не спросит «почему».
— Так, один ответ ясен. Ну, а ты что скажешь? — Кирпичников с нетерпением уставился на Тимофея.
— А ничего не скажу. На такой вопрос никто не ответит. А то и так могут сказать: пьют потому, что распустились. Но это же к нам не относится?
— Те-те-те… Ох, какие мы умные стали! — Кирпичников раскраснелся от волнения и перешел на «вы». — А вы, молодой человек, Достоевского читали?
— Читал кое-что, — спокойно подтвердил Тимофей.
— А «Братья Карамазовы» вам приходилось читать?
— Приходилось.
— Так вы плохо читали этот роман, молодой человек. Вот именно там я нашел ответ на свой вопрос, именно там.
Кирпичников вытащил записную книжку, раскрыл и торжественно прочитал:
— «В России пьяные люди у нас самые добрые. Самые добрые люди у нас и самые пьяные». Вот вам и ответ. От доброты душевной пьет русский человек. Доброта губит людей, а не водка. — Он помолчал и вдруг грустно улыбнулся: — А я добрый, поэтому и пью. Впрочем, к черту с философией, давайте выпьем за наш флот и за то, чтобы вам везло в службе получше, чем мне.
Кирпичников выпил, понюхал корочку хлеба и заговорил опять:
— Мне сегодня вредно молчать, если я не выговорюсь, то могу напиться вдрызг…
Он обвел тоскливым взглядом товарищей за столом и вздохнул:
— Помните? «Мы теперь уходим понемногу в ту страну, где тишь и благодать»… Эх, черт, а все-таки обидно. Да, видно, все идет к одному: и люди мельчают, и флот мельчает… не тот уже флот становится. Вот ты, боцман, уже много лет плаваешь. Скажи, как раньше было и как теперь?
— Что — теперь? — не понял боцман.
— Ну, кто раньше плавал? Солидный народ плавал, старики плавали.
— Это верно, пожилой народ все больше был, опытный, надежный, — подтвердил боцман.
— Вот, — торжествующе поднял палец Кирпичников. — А теперь что делается? Много ли пожилых найдешь на флоте? Капитанам и тем по большей части тридцати еще нет. А мне сорок — и я все еще второй помощник. — Кирпичников судорожно глотнул, закрыл на мгновение заслезившиеся глаза. — Вот я и говорю, мельчает флот. А почему? Жить народу стало легче на берегу. Зачем плавать, жить без семьи, мотаться по волнам? Зачем, когда ту же копейку я и на берегу могу иметь? Отслужил восемь часов — и сам себе ты хозяин, никто за тобой не следит, выпил ты рюмку или нет… А дальше — еще хуже для флота будет…
— Ну, это ты брось! — Тимофей досадливо поморщился. — Это ты брось. Что ж, все, думаешь, на флот идут из-за копейки?
— Нет! — радостно воскликнул Кирпичников. — Не все! Дураков еще много. Дурачков романтиков вроде нас с тобой… Ведь хоть и говорю, сам-то я тоже в душе романтик, не могу я без моря, да и делать на берегу ничего не умею… Разве только пить водку… А впрочем, может, ты никакой и не романтик вовсе, может, ты, как и многие другие, поплаваешь немного, а когда жизнь поймешь — и побежишь ты с флота, задрав штаны и прихватив пузатые чемоданы с заграничным барахлом, побежишь на бережок, в теплую хату с ванной и мягкой женой, с абажурчиком и диваном… Молодежь — она ныне такая… ненадежная…
Боцман покачал укоризненно головой:
— Нехорошо говоришь, Егор Матвеевич, очень нехорошо. Что нервничаешь ты — это мы понять можем. Сочувствуем тебе, потому и пришли с тобой сюда. Но зачем же обижать людей?
— Пожалел! — зло вскричал Кирпичников. — Салагу ты жалеешь, а меня, меня кто пожалеет? У него еще молоко на губах не обсохло, а его уже штурманом назначили. А меня поперли… по собственному!.. Ах, да что говорить…
Кирпичников закрыл лицо руками и замолчал.
Тимофей переглянулся с боцманом, достал кошелек, отсчитал свою долю, положил на стол и встал…
У выхода Тимофея догнал Кравчук:
— Он уже поднакачался крепко и не отдает отчета в своих словах. Боцмана я попросил остаться и присмотреть за ним. Ты на пароход?
Тимофей кивнул.
— Я тоже туда, — сказал Кравчук. — Только ты постарайся понять Кирпичникова. Он вообще-то мягкий по характеру человек, но обида гложет сердце, обида. Она и глаза застит, она и злость рождает… Не везет мужику.
— Да ведь он и не старается, чтобы «повезло», — зло сказал Тимофей. — Он вот о романтике толковал, о флоте. А у самого никакого интереса к службе нет. Я с ним вахту стоял, видел. Ему на себя надо обижаться, а не на нас.
