Широкая полоса ледяного припая казалась мощной, несокрушимой твердью. Однако в заснеженном льду медленно двигался корабль. Он упрямо наползал стальной грудью на твердый ледяной панцирь, давил, разламывал его тяжелым корпусом. Морозный лед крепок и звонок: со стоном и скрежетом поддавался его метровый пласт. Подмятые кораблем льдины с шипением уходили в воду, переворачивались и, разбитые в мелочь, с шумом всплывали позади.
С трудом раздвигая тупым носом ледяное крошево, вслед за ледоколом едва полз потерпевший бедствие транспорт «Рязань». Пароход выбивался из последних сил: угольные ямы его были пусты, а котлы требовали неотложного ремонта.
Корпуса судов, мачты, такелаж закружевели. Палубы обледенели; с мостиков и с поручней свешивались большие сосульки, весело сверкавшие в лучах солнца.
Покрытое обломками льда русло быстро смерзалось, и за кормой кораблей оставался серый шершавый рубец, рассекавший надвое белоснежную поверхность припая.
А впереди виднелся высокий берег, покрытый снегом; дальше в прозрачном воздухе выступали отливающие синевой вершины сахалинских гор. День был солнечный и морозный.
Прибившись к берегу, корабли остановились. Умолк грохот и скрип льда под стальными корпусами, наступила тишина. Где-то далеко, за кормой припая, шумели холодные волны, а здесь одетое в тяжелую ледяную броню море было неподвижно и молчаливо.
Механики на пароходе «Рязань» торопились с ремонтом. Протяжный, хриплый стон нарушил тишину. Подхваченный эхом, он долго метался в забеленных снегом прибрежных утесах. Облако причудливо разрасталось, и в синем морозном небе неожиданно возник гигантский белый цветок. Стон уходящего из котлов пара становился слабее, глуше…
Уткнувшись в торосистую гряду, ледокол «Богатырь» застыл в величавом спокойствии. Казалось, он дремал после тяжких трудов, но дремал сторожко, одним глазом. И если над попавшим в беду товарищем нависнет опасность, ледокол мгновенно оживет. Закрутятся стальные винты, и тяжелый корпус снова начнет крушить и ломать лед.
На ледоколе «Богатырь» отбили четыре двойных удара в охрипший от мороза колокол — двенадцать часов дня. На палубе, в машине, в кочегарке меняются вахты.
Третий помощник капитана комсомолец Александр Падорин, высокий статный юноша, стоя у штурманского стола, заканчивал короткую запись в судовом журнале.
— Приветствую доблестную вахту, — раздался глуховатый голос, — и поздравляю с благополучным прибытием к берегам Сахалина.
Падорин поднял голову. Из проема внутреннего трапа выплыла коренастая фигура второго помощника Снегирева, отменного балагура и шутника.
— Добрый день, Сергей Федорович, — ответил Падорин, пожимая ему руку. — Принимай вахту.
— Торопишься? Хорошая вахта сама стоится, на лед не убежит. — Широкое добродушное лицо Снегирева расплылось в улыбке. — Что ж, выкладывай, задерживать не могу… Кстати, что поделывает «живой труп», эта развалина «Рязань»?
— Стоим в сплошном, неподвижном льду. Ждем окончания ремонта котлов на «Рязани». Простоим двое суток, — лаконично ответил Падорин. Многословием он никогда не отличался.
— Гм, окончания… И не начинали еще небось. — Второй помощник зевнул, закрыв ладонью рот. — А котлы у них, братец, дрянь. Банно-прачечному комбинату готовили, а «Рязани» достались. — Он опять зевнул. — Далеко ли от берега стоим?
— До берега ровно полмили. Вот место на карте, по трем пеленгам. — Падорин показал ножкой измерителя на аккуратный маленький кружок, там пересекались три тонкие линии. — Поправка гирокомпаса — ноль.
Второй помощник покосился припухшим от сна глазом на карту.
